ГЛАВА 9
Неужели от удара по голове Дэвид повредился умом? Или, возможно, такая реакция — последствие ее недавней робкой попытки соблазнить его? Воспоминания о том случае не дают ему покоя и потому он возжелал большего?
Но у Маргариты не оказалось времени на то, чтобы в этом разобраться. От его могучего тела исходил такой жар, что дыхание у нее перехватило, а мысли затуманились. Оказавшись в его железных объятиях, она задрожала. Ее сердце глухо забухало в груди, когда она увидела, как его взгляд пожирает ее губы, а он медленно опустил голову.
Она не могла пошевелиться — не потому, что обессилела, но потому, что враз лишилась воли. Медленно, словно впереди у него была уйма времени, он коснулся ее губ, так же медленно обвел их кончиком языка, попробовал на вкус их жаркую поверхность и остро очерченные уголки, собирая ее аромат, словно драгоценнейший нектар. Рука Дэвида, лежавшая на талии Маргариты, скользнула вниз и еще крепче прижала ее к себе — его тело немного расслабилось, и он стал неторопливо, уверенными движениями тереться о низ ее живота.
Она ахнула, испытывая нестерпимую жажду прикосновений, и близости, и всех тех невероятных вещей, которые он ей обещал. Ее губы разомкнулись, словно сами по себе. Она коснулась губами его губ, робко надеясь на слияние дыханий и языков, которое она уже познала с ним. Он вздрогнул, и дрожь эта волной прошлась по его телу. Она издала гортанный, низкий звук, выражающий жажду и голод. Положила ладони на его бархатный камзол — такой теплый, пробуждающий чувственность. Провела ладонями вверх по камзолу, пока не дошла до плеч Дэвида, и впилась в них пальцами, зарываясь в складки роскошной ткани. Она таяла внутри, размягчалась, готовясь принять его неистовый жар. Лишившись силы воли, почти утратив способность мыслить, она прильнула к нему.
Он хрипло прошептал ее имя и стал мять пальцами ее талию, словно пытаясь обхватить ее одной рукой. Затем его ладонь переместилась выше, на ее ребра, и еще выше. Он обхватил ее мягкую, полную, напоминающую чашу грудь, и та как раз поместилась в его руке. Провел большим пальцем, огрубевшим от постоянных упражнений с мечом, по тонкой ткани ее платья и скользнул вниз. Опять, и опять, и опять. Когда ее сосок напрягся и затвердел, Дэвид взял его двумя пальцами и принялся нежно и осторожно перекатывать, словно спелую ягоду.
Из ее полуоткрытых губ вырвался горловой звук. Она испугалась и отстранилась.
— Что… — начала она.
— Ш-ш, — прошептал он. — Все хорошо. — Жаль, что ты… будь ты обнажена, я бы… а впрочем, я все равно…
Он едва ли лучше нее осознавал, что делает. Поняв это, она успокоилась. Она наслаждалась ощущением его сильных рук, ставших, как ей показалось, еще крепче, стояла, закрыв глаза, а он целовал ее в подбородок, в шею, в изгиб плеча. Когда он опустил голову к ее груди, она задрожала от нахлынувшей жажды — но чего именно жаждала, не знала. То есть, пока жаркие влажные губы не сомкнулись на вершине холма ее груди.
Страстное желание медленно раскручивалось внизу живота Маргариты, и тут Дэвид осторожно прикусил ее затвердевший под тканью платья сосок. Новое ощущение потрясло ее, и она оказалась неспособна пошевелиться — она могла только пылать, когда он осторожно втянул сосок в рот, смочив слюной ткань, затем нежно подул на него, остужая, и снова втянул ее плоть в глубину своего жаркого рта.
Она задрожала, обхватила его рукой за шею, а на задворках ее сознания возникла мысль и стала отчаянно пробиваться на поверхность. Он не собирался взять ее, он только хотел показать ей, что происходит вначале. Что, если… что, если ей удастся обмануть его, поколебать его железную волю, вынудить взять ее? Как только это произойдет, кодекс чести заставит его жениться на ней. Вот она, желанная возможность, которой может больше не появиться.
Он хотел ее, в этом сомнений не было. Доказательством этого было нечто, напоминающее меч, прижимающееся к ее животу. Она медленно и осторожно шевельнула бедрами, одновременно проведя рукой по его груди, пытаясь нащупать сосок под мягкой тканью камзола. Она нашла его — напряженный узелок, мало чем отличающийся от ее собственного. Осторожно, не вполне осознавая, что делает, она взяла сосок большим и указательным пальцем и сжала.
Звук, который он издал, не походил ни на стон, ни на хрип, но на что-то среднее между ними. Дэвид отшатнулся, схватил Маргариту за руки и отстранил от себя. На лбу у него блестели бисеринки пота, дышал он прерывисто и с таким трудом, что был вынужден приоткрыть рот.
Маргариту охватило раскаяние, ее била болезненная дрожь.
— Вам больно? Вы поэтому остановились?
Он резко помотал головой.
— Нет, я… Вы…
— Мне нельзя прикасаться к вам?
— Нет! Я придумал это для вас, не для себя. Вы не можете так себя вести и ожидать, что я…
— Что? — требовательно переспросила она. Ее голос звучал напряженно из-за разочарования, к тому же она была заинтригована.
— Буду хранить верность клятве.
Это весьма важное известие, подумала она, право же, весьма важное. Она провела кончиками пальцев по его щеке — большего он не позволил бы, — не сводя с него пристального взгляда, чтобы увидеть его реакцию. Зрачки Дэвида расширились. Его хватка ослабла.
С его губ сорвалось еле слышное проклятие, а лицо приобрело подозрительное выражение.
— Маргарита… — начал он и затрясся в приступе смеха. — Так мне и надо!
Он подхватил ее на руки и бросил на кровать. На одно ужасающее и одновременно восхитительное мгновение ей показалось, что он сейчас присоединится к ней. Однако он отошел на шаг и взъерошил волосы. Его взгляд скользнул по ней, задержавшись на ее влажных открытых губах, на мокром пятне на ткани, обтянувшей ее напрягшийся сосок, на быстро поднимающейся и опускающейся груди. Выругавшись еще раз, он шарахнулся прочь и, спотыкаясь, выскочил из комнаты.
Выскочил как был, босиком. Откинувшись на шелестящий соломенный матрац и закрыв глаза, она спросила себя: сколько времени пройдет, прежде чем он поймет, что босой?
— Дэвид! Постойте!
Это был Оливер. Дэвид услышал его, но смутно, как обычно слышат гудение комара, а потому не остановился. Как бы быстро он ни шел, насколько бы ни удалялся от комнаты, где осталась Маргарита, — этого казалось недостаточно. Если бы он замедлил шаг, а тем более остановился, то мог бы вернуться. Если бы он вернулся, то мог бы снять с ее волос накидку, распустить заплетенные в косу волосы так, чтобы они накрыли ее плотной пеленой. Он мог бы ослабить шнуровку на ее корсете, провести руками по ее телу, замереть от удовольствия. Он недостаточно себе доверял, а потому не был уверен, что сумеет устоять перед соблазном и не станет искать горячее влажное местечко на ее теле, не скользнет в ее жаркие глубины, не овладеет ею.
Господи, он слишком часто делал это в мечтах! Чтобы перейти от фантазий к действительности, достаточно одного шажка.
— Черт возьми, дружище, у тебя что, пожар в штанах? Или ты узнал, кто тебя ранил, и решил поквитаться с ним немедленно?
Оливер уже нагнал его и попытался схватить за плечо, однако это движение лишило рыцаря равновесия. Дэвид споткнулся и упал, ударившись о ближайшую стену. Неожиданно почувствовав себя разодранной куклой для тренировок, из которой сыплется песок, он развернулся и сел, оперевшись спиной о стену. Закрыл глаза и сделал несколько судорожных вдохов.
— Простите, — сказал Оливер, — я не хотел грубить. Вы хорошо себя чувствуете?
Дэвид кивнул.
— Что случилось? Куда вы шли?
— Прочь.
— Прочь — от чего? Позвольте отгадаю?
Приоткрыв глаза, Дэвид уставился на друга.
— Не отгадаешь. Не в этой жизни.
— Нет? Насколько я понимаю, так сильно расстроить вас может только одно. Что она вам наговорила?
— Ничего.
Дело было вовсе не в том, что она сказала, а в том, что сделала. Леди, дочь графа, не должна быть такой пылкой. Предполагалось, что она не позволит к себе прикоснуться, постарается уклониться даже от такой близости, как поцелуй. Предполагалось, что она никогда не станет разжигать его страсть.