Резко подскочив, Джей тянется к руке Колина и вытаскивает его, перетащив его на расстеленное на льду покрывало. Он проверяет время, а потом наблюдает за ним, неподвижно лежащим.
– Реанимируй его! – кричит она и сильно бьет его по плечу. – Почему ты не реанимируешь его? – она смотрит на свою руку и под кожей почти видит приливающую кровь. В ее ушах что-то, пульсируя, гудит – ее сердцебиение.
– Просто дай ему минуту, – говорит Джей с таким спокойствием, которого она не в состоянии постичь. – Мы все проверили. Некоторое время с ним все будет в порядке.
Полубезжизненное тело Колина, посиневшее и почти обнаженное, лежит на покрывале. Он выглядит стройнее, чем она помнит, а мышцы застыли в резком спазме. Как только Колин выкашлял всю воду, которой наглотался, Джей садится, сложа руки, и наблюдает за ним.
Джей полностью спокоен. Он как скала среди этого безумия: никаких нервов, никаких колебаний.
Как только она чувствует себя на грани панического крика в тускло-серое небо, она слышит:
– Люси. Обернись.
Она поворачивается на голос Колина, и ее сердце тает.
Глава 26
ОН
Люси бросается к нему, теплая и ощущающаяся, как обычная девушка, никакой призрачности. Ее губы находят его шею, подбородок, рот. Он думает, что мог бы проглотить эту девушку целиком. Он мог бы похоронить себя в ней и даже не мечтать о глотке воздуха. Ее шея обнажена, а улыбка такая широкая, что в ней словно отражается небо над ними; и тут Колин понимает, что ожидал, что они бросятся в рыхлый снег, сорвут друг с друга одежду и воплотят их желания. Но когда она поднимает голову и смотрит на него, а ее глаза полны облегчения и волнения, страха и желания, единственное, чего он хочет – это быть здесь, вот так. Мир вокруг него ярок и полон деталей, он обнаруживает, что трудно даже моргать. И он в точности такой, каким Колин его запомнил.
Она берет на себя инициативу, хватая его за руку и ожидая, что он решит, куда они пойдут. Все, что он знает – это что он не хочет видеть, как Джей начнет реанимировать его. И Колин берет ее за руку и ведет к скамейке в нескольких сотнях метров вниз по тропе.
Колин вспоминает, как они фотографировались в десятом классе, и как выдержка измерялась в люкс-секундах [единицы количества освещения – прим. переводчика], все ярче и ярче с каждым разом. И было место, откуда все было видно наилучшим образом, но потом проступал свет, уничтожая детали. Здесь же, в этом мире, кажется, что весь этот свет может существовать без ограничений, и он демонстрирует Колину больше. Больше цвета, больше деталей. У каждого листика виден уникальный рисунок тонких прожилок, заметный даже с трех метров. Облака исчезли. Небо по-прежнему голубое, да, но так же и зеленое, желтое и даже красное. Когда он вдыхает, он думает, что ощущает каждую молекулу, стремящуюся в легкие.
Они сидят. Они улыбаются. Он убежден, что это самая странная вещь, которая когда-либо происходила в этой вселенной. Его тело, должно быть, умирает на озере, и не важно, что делает его живым – дух или душа – он просто исключительно счастлив быть здесь.
Люси набрасывает покрывало ему на плечи. Она забирается к нему на колени, садится лицом к нему и укутывает их обоих, чтобы выглядывали только их головы.
– Мне не холодно, – говорит он.
– Я знаю. Но странно видеть тебя таким, без покрывала, – она улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать его в подбородок. Он откидывает голову, растворяясь в ощущениях.
Ее руки скользят по его груди, и это плотные прикосновения, не такие еле ощутимые, как раньше. Его кожа словно приветствует ее кончики пальцев. Целуя его лицо, шею, уши, она тихо спрашивает:
– Ты в порядке?
Он кивает. Это место самое насыщенное из всех, где он был. И Люси ощущается лучше, чем когда-либо. Чем что-либо еще. Лучше, чем стекающая по холодной коже теплая вода, или тающий сахар на его языке. Лучше быстрого секса и скоростного спуска на велосипеде.
– Ты стонешь, – смеется она.
– Я в раю.
Она замирает, и пальцы застывают на его ребрах.
– Это не так.
– Я не это имел в виду. Успокойся, Импульсивная Девочка. Это метафора, – она откидывается назад и смотрит на него. – Ты думаешь, я спятил, да? Думаешь, это безумие? – говорит он, вдруг обеспокоенный интенсивным выражением ее глаз и серо-зелеными вихрями в них.
– Да, – теснее прижимаясь к нему, говорит она. Она посасывает мочку его уха. Потягивает его волосы. – Нет, – извиваясь на нем, шепчет она. – У нас с тобой есть кое-что не абсурдное.
– Много всего не абсурдного, – заявляет он, почему-то ощущая покалывание по телу. – Мы – не абсурд. Это… – он ищет верное окончание и, смеясь, выдает: – Ты мертвая, а я где-то между мирами прямо сейчас.
– А-а, это, – говорит она ему в шею. – Ну да, не абсурд вообще.
Его руки изучают ее талию, ребра, грудь, становясь дикими и нетерпеливыми, зудящими, чтобы почувствовать каждый миллиметр.
Хотя какая-то часть его понимает, что Люси ощущается просто как девушка – мягкие изгибы и чутко реагирующая на прикосновения кожа, намекающие вздохи – большая часть все-таки думает, что Люси ощущается как никакая другая девушка. Она нежнее, ее звуки – лучшие на свете. Он хватает ее за бедра и сжимает. Она тут же сдавленно стонет.
Она улыбается.
– Тебе нравится сжимать?
– Что? – он поднимает голову, пытаясь по ее глазам понять смысл вопроса. Они медово-карие, и в них голод.
– Ну, представь картинку со своей бывшей.
– Картинку с мероприятия Winter Formal?
Она кивает.
– Ты хватаешь ее бедра. Хватаешь так, словно действие тебе знакомо.
Он усмехается.
– Так по-девчачьи – обратить на это внимание. «Словно действие тебе знакомо». Что это вообще значит?
– Словно ты обнимал их много раз.
– Давай не будет говорить о моей бывшей прямо сейчас, прошу тебя.
– Я серьезно. Тебе не хватает этого, быть с девушкой, которую ты вот так можешь схватить?
– Нет, – она скептически смотрит на него. – Я хочу быть с тобой, это правда. Но я не настолько сильно хочу секса, чтобы заняться им с кем-то еще.
Она старается спрятать улыбку, хотя Колин не понимает, почему.
– Позволь появиться этой улыбке, – говорит он. – Я так сильно схожу с ума по тебе и твоим бедрам, которые не могу сжимать.
Улыбкой Люси можно осветить небольшой город.
– Ты такая горячая, – шепчет он.
Чтобы доказать, что он неправ, она берет небольшую горсть снега со скамьи и прижимает к своей груди. Снег остается там, посверкивая кристалликами в неземном голубоватом свете. Ее кожа медленно впитывает его.
Он воображает, что их тела этакие хищники, они должны что-то украсть и вобрать в себя, чтобы держать форму. И теперь его девушка состоит из снега и красоты.
– Расскажи мне что-нибудь, – просит она.
Некоторое время он смотрит на огромное небо, прежде чем в его голове появляется картинка.
– У моих родителей была огромная двуспальная кровать. У ее изножья стоял деревянный комод, который моя бабушка привезла то ли из Тибета, то ли из Таиланда, то ли еще откуда-то. Я прыгал на кровати, поскользнулся и об его угол сломал себе ключицу.
Люси вздрогнула, как от удара, и это его смешит, ведь что у нее может сломаться?
– В общем, моя мама отправила меня в отделение неотложной помощи, и мне наложили самый неудобный в мире гипс, мы называли конструкцию вешалкой. Мне тогда было почти шесть лет. Это было незадолго до их смерти.
У него иссякли слова. Это не самая интересная и не самая длинная история. Это был первый раз из многих последующих, когда он сломал ключицу. Он теребит кончики ее волос, связывая их в узелки и тут же распутывая.
– Ты скучаешь по своим родителям?
– Иногда. Это то немногое, что я о них помню. И иногда жалею, что не знал большего, чтобы и скучать еще больше.