— Правда? — поинтересовался Угарте. — Ты действительно фотограф? Вот это да!
— А ко мне лучше не суйся со своей камерой, понял? — объявила вдруг Ванесса. — С меня не получишь ни одной фотки — ни с заду, ни с переду! Терпеть не могу, когда меня снимают.
— Что у тебя за камера? — деловито осведомился Угарте.
— Да их, собственно, много: «Никон», «Лейка»… Но я предпочитаю работать с «Лейкой». Бесшумная, простая в обращении, со световым объективом и без отражателя. И потом — никаких поломок, очень надежная. А ты разве увлекаешься фотографией?
— Хотел бы, да не могу: ведь камера стоит прорву денег. Сейчас я коплю на «Ямаху 6000». Слышал про такой мотоцикл? Розничная цена миллиона на полтора потянет[9]. Зверь машина!
— Нет. Не слышал. Однако иная аппаратура стоит столько же, если не больше. Например, микрокамера или камера для подводных съемок.
По телевизору шел повтор вчерашней программы, что-то вроде викторины на лучшее знание провинции. Вопросы касались Андалусии.
Ванесса совсем заскучала и от нечего делать принялась изучать студию. Одна стена была сплошь заклеена разноцветными полосками холста, на которых вперемежку висели рекламные плакаты зарубежных фотовыставок и несколько давнишних портретов Мэна Рея[10], Роберта Капы[11] и Джона Копланса[12].
Ее внимание привлекла увеличенная фотография, приколотая сбоку от телевизора маленькими кнопками. Камера запечатлела два тела, распростертых посреди улицы в луже крови. Одно принадлежало молодой женщине, с широко раскинутыми ногами, другое — маленькому ребенку.
— Что это? — Ванесса показала на снимок.
— Антонио, расскажи Ванессе о той девушке, что бросилась с моста вместе со своей дочуркой. Ну, пожалуйста, расскажи! — жалобно попросила Чаро.
— Это случилось в прошлом году. Выхожу из кафе «Толдериас», знаете, где это? Там еще крутят латиноамериканские диски… Так вот, иду, вдруг вижу, как на парапет взбирается какая-то девчонка. В одной руке держит ребенка, а в другой — свитер. Потом натягивает его себе на голову и бросается вниз. Я как раз стоял внизу, под виадуком. Не понимаю, что на меня нашло, словно оцепенел. Стою и смотрю, как она летит, а сам не могу сдвинуться с места. Прямо оторопь взяла! Так и не сделал ни одной фотографии. Пришлось снимать ее уже потом, когда она лежала на земле. Мои снимки обошли все газеты, но толку-то. Не повезло! Щелкни я ее в полете… Премия была бы у меня в кармане.
На столе лежала куча газетных вырезок, среди них — альбом с видами Мадрида и фотографиями знаменитостей, у которых Антонио удалось заполучить интервью.
— Мне бы хотелось стать журналистом, — мечтательно произнес Угарте. — Сколько себя помню, все время думаю об этом. Журналистом либо гонщиком и обязательно на машинах с двигателем 250 куб. см, как Анхель Ньето[13].
— Ты каждой бочке затычка, — фыркнула Ванесса. — Подавай тебе то одно, то другое. Недавно целился в механики, потом в доктора… Трепло, вот ты кто!
— Я-то трепло?! Сама ты трынделка. А еще оскорбляет… Я сызмальства мечтал стать журналистом. — Он покосился на Антонио. — Клянусь жизнью! Правда!
Чаро указала на репродукцию.
— Бедняжка! И с ребенком на руках. Только посмотри, Ванесса, как она разбилась!
— Всмятку, — констатировала та. — Вроде бы хорошенькая, хотя тут не разглядеть, все смазано. Сколько девочке?
— Восемь месяцев, — ответил Антонио.
— Руку даю на отсечение, что тут не обошлось без несчастной любви, — заметила Чаро.
— Если бы мне удалось заснять ее в воздухе, мне бы присудили… Уж я бы тогда упаковался, будь здоров! Но ничего не попишешь! Говорю, оторопь нашла.
— А я разделаюсь с собой по-другому. Для этого существуют таблетки, они надежней. Пару флакончиков валиума — и приветик с того света, — сказала Ванесса.
— Никогда так не говори, милая! Не смей произносить таких слов даже в шутку! — Чаро обернулась к Антонио. — Ты узнал, почему она с собой покончила? Наверное, ее бросил парень. Большинство из нас, девушек, расстаются с жизнью из-за несчастной любви.
— Не знаю, не спрашивал. На другой день в газетах опубликовали только ее инициалы. Похоже, она была матерью-одиночкой. И молоденькая, лет девятнадцати.
— Когда я был маленьким, в нашей деревне тоже один такой повесился, — вмешался Угарте. — Местный дурачок. И прозвище ему было Бокапьедра[14]. Помню, мы, пацаны, побежали посмотреть. Он висел на дубе, язык вывалился и почернел, сам весь обделался. Жуть что такое! Меня до сих пор мутит.
— Разбившаяся девушка не выходит у меня из головы, — произнес Антонио. — Уму непостижимо! Видеть, как она сидит на парапете, видеть, как прыгает, — и не заснять! Это был мой единственный шанс, и я его упустил. Другого такого не будет.
— Расшиблась так, что костей не соберешь, — подытожил Угарте.
Глава 3
Немного погодя Угарте отправился на работу, а Антонио пригласил своих соседок отведать лукового омлета с картошкой, что подают в баре «Марагато», прохладном и спокойном месте, где можно дешево и вкусно перекусить.
Покончив с этим приятным занятием, компания расположилась на террасе у Пако выпить кофе.
К ним подошел высокий нескладный парень, одетый в синюю синтетическую куртку. Антонио показалось, что он уже его видел раньше, возможно, на Пласе. Во всяком случае, лицо было знакомо.
Парень поцеловал Ванессу в губы и присел к ним за столик. Потом представился, назвавшись Лисардо.
— Все это — собственность моего отца. — Лисардо развязно откинулся на стуле, показывая рукой в сторону здания напротив. — Он выкупил его у муниципалитета со всеми потрохами. А когда этот клоповник развалится и будет объявлен трущобой, его отремонтируют, разделят на квартиры и продадут по двадцати миллионов за каждую. Правда, придется подождать, пока не вымрет старичье, которое до сих пор здесь кантуется. Улавливаете? А потом отец сунет родственникам немного деньжат, выселит их к черту на рога — и полный порядок. — Он расхохотался. — Верное, доложу я вам, дельце. Мой предок мастак на такие штуки.
— Может, соберемся завтра? А, парни? Посидим, обмоем нашу квартирку, — предложила Ванесса. — Купим коняшки, выпивку. Идет?
— Считай себя приглашенным, Антонио, — подхватила Чаро.
— Тогда я принесу виски, — согласился тот.
— И телек прихвати, — добавила Ванесса. — Принесешь телек — дам себя сфотоляпать. По рукам?
— Кстати о птичках, цыпочки, — вспомнил Лисардо. — Я тут приискал вам непыльную работенку к следующей субботе.
— Да здравствует фиеста[15]! Ура-а-а! И танцы до упаду!
— Пирушка состоится на дому у одного типа, отцовского приятеля. У мужика от денег мошну раздуло, требуется спустить. Выпивка, отменная закуска, ну и музыка, чтобы потанцевать, — все гарантировано. Шик-блеск! Значит, в субботу, часиков в двенадцать или около того.
Ванесса весело захлопала в ладоши.
— А сколько нам заплатят? — деловито осведомилась Чаро.
— Двадцать кусков[16] каждой. Да, чуть не забыл. Запаситесь кокой; пять граммов будет в самый раз, но чтоб без коняшки — не та компания.
Ванесса чмокнула подругу в щеку.
— Слышала, Чаро? Ушам своим не верю. Целых двадцать кусков, двадцать лакомых кусочков. Живем! А то я было совсем заскучала.
— Эй! Не забудьте про комиссионные. Пять кусков на двоих. Собственно, для этого я вас и позвал.
— Пять кусков?! Жирно тебе будет, умник. Четыре — и гуляй! — возмутилась Чаро.
— Два, — торговалась Ванесса.
9
Имеется в виду старая денежная единица Испании — песета (100 сентимо).
10
Мэн Рей — фотограф, художник, скульптор из Филадельфии. Пытался соединить фотографию с другими видами изобразительного искусства, в частности с живописью.
11
Роберт Капа — легендарный американский фотограф. Венгерский эмигрант Андре Фридман был мало кому известен под этим именем, разве что близким друзьям: Эрнесту Хемингуэю, Пабло Пикассо, Ирвингу Шоу, Джону Стейнбеку, Анри Картье Брессону.
12
Джон Копланс — американский фотожурналист, выпустивший книгу о жизни морально опустившихся деклассированных элементов.
13
Анхель Ньето — испанский мотогонщик. За период с 1969 по 1983 г. два раза завоевывал титул чемпиона мира.
14
Бокапьедра — здесь: твердолобый, тупоголовый.
15
Фиеста (исп.) — здесь и далее: праздник, вечеринка.
16
Кусок (сленг) — здесь и далее: тысяча песет.