— Хорошо, — Генка расплылся, и мы обменялись шашками.
На следующий день, когда во дворе собрались ребята, я зашел к Генке снова.
— Пойдем, — сказал ему, — уже все в сборе. И смотри, больше поддавайся, а то еще выиграешь случайно.
Генка кивнул, взял мои шашки и мы вышли во двор. Торжественным шагом я продефилировал к середине двора и широким жестом пригласил ребят рассаживаться, давая понять, что предстоит великое сражение, бой не на жизнь, а на смерть.
Как только мы начали играть, некоторые ребята стали мне подсказывать удачные, по их мнению, ходы. И вдруг одним ходом я уничтожил сразу четыре Генкиных шашки. Генка тут же сдался.
Во второй партии Генка сопротивлялся чуть дольше. В третьей только и успел сделать пару-тройку ходов, но его бастионы уже трещали по всем швам.
Выиграв три партии, я посмотрел на ребят. Они сидели молча, с разинутыми ртами.
Мы принялись за четвертую партию. Больше мне уже никто не подсказывал, а наоборот, подсказывали Генке. Я великодушно разрешал. После пятой партии я привстал и обратился к ребятам:
— Ну, кто еще хочет?
Ребята играли на моем уровне, кто-то чуть лучше, кто-то чуть хуже, но в этот момент все сдрейфили. Никто из них не отважился бросить мне вызов — ведь мне проиграл сам Генка! И целых пять партий подряд! Генка, который до этого расправлялся с нами, как с младенцами, всех сокрушал на своем пути к вершине славы.
Я расставил шашки для шестой партии, и тут меня занесло, с чего — и сам не знаю, что-то ударило в голову, будто шарахнуло молнией. Мне показалось, что я и в самом деле стал лучше Генки играть. Достав из кармана нож и линзы, я положил их перед своим противником и сказал:
— На! Я передумал меняться. Я и так лучше тебя играю.
— Ты что? — зашептал Генка, наклонившись, и стал корчить мне разные гримасы. — Мы же договорились!..
— Не буду меняться! — твердо повторил я. — Расставляй шашки, обыграю тебя в последний раз!
Генка опустил голову, тяжело вздохнул, а потом молниеносно, за несколько ходов, съел все мои шашки. Одним махом убил меня наповал.
Мужчины с железным сердцем
Самая большая глупость, которая может втемяшиться мальчишке в голову — это стать охотником. Что бы мне ни говорили о мужестве, смелости и выносливости, которые прививает этот вид спорта, я убежден — охота жестокий, непростительный грех.
Теперь-то я состою в «обществе защиты животных», стараюсь быть вегетарианцем, дома держу собаку, кошку и множество птиц, а приятелям, которые занимаются охотой, не подаю руки. Но в детстве, начитавшись всяких охотничьих рассказов, я решил стать охотником. К счастью, мне так и не удалось никого подстрелить, только однажды ранил одну птаху, но и тот случай до сих пор лежит темным пятном на моей совести.
В десять лет я имел все виды оружия: рогатку, самострел, лук, пробочный и водяной пистолеты, деревянную шпагу, булаву и копье, фанерный щит, тростниковый дротик, пистоночный пугач и несколько глиняных гранат. Все это оружие я постоянно носил при себе. Видя, как я сгибаюсь под тяжестью доспехов, многие надо мной смеялись. Находились и такие, которые говорили, что я похож на бандита с «большой дороги», но я был уверен — они просто мне завидовали. Зато родственники единодушно поддерживали мое увлечение. Особенно дядя, он был большой любитель охоты.
Я все время хотел столкнуться с опасностями, попасть в самое пекло сражений, но это мне никак не удавалось. Каждый вечер я бегал по городской окраине и в каждом кусте видел непонятного злобного зверя. Я надувался, принимал угрожающие позы, делал выпады и хрипел — пугал противника.
Днем я был еще смелее; носился по окрестностям и безостановочно палил в воздух, а чтобы еще поддерживать в себе воинственный дух, во все горло орал марши.
Как-то заглянув в сарай, я увидел там полчища любителей мрака — огромных пауков-домовиков. Я сразу представил себя в стаде осьминогов, испустил боевой клич и набросился на врагов с яростью. В другой раз на каких-то кустах заметил множество гусениц. Мгновенно приняв их за ядовитых змей, начал крушить одну ветку за другой. На месте побоища не осталось ни одного куста.
Самым обидным было то, что никто из приятелей не разделял моей страсти к охоте. Даже близкий приятель Венька занимался рисованием и разводил рыбок. Много раз я уговаривал Веньку заняться охотой, обещал научить прятаться в зарослях и выслеживать добычу, и неожиданно стрелять из засады. Но каждый раз Венька говорил:
— Какая это охота! Да и все пауки и гусеницы полезные. Пауки ловят мух, а не станет гусениц, чем птицы будут питаться? И откуда появляются бабочки, ты знаешь?
— Много ты понимаешь! — усмехался я, уверенный, что Венька просто трусит.
И вот однажды иду на очередную охоту и вдруг вижу, впереди меня вышагивает Венька с… самострелом в руках. «Странно!» — подумал я и прибавил шагу.
Подойдя ближе, увидел, что у Веньки на голове маскировочный шлем, а за поясом торчат стрелы, но главное, в фокусе моего внимания не осталось незамеченным, что этот горе-охотник шел мягкой, охотничьей походкой. Это просто меня взбесило. Какое он имел право походить на охотника, если даже ни разу в руках не держал ружье? Да и зверей-то видел только в кино и на картинках!
Самое неожиданное произошло, когда я окликнул Веньку. Он обернулся, подбежал и с жаром стал рассказывать, как только что выслеживал ворону, как подкрадывался к ней, когда она что-то клевала, как стрельнул из-за кустов и немного ее ранил.
Выпалив все это залпом, Венька передохнул и как-то нахально на меня посмотрел. А потом вдруг начал говорить о том, что в километре от окраины обнаружил сусликов, и что они едят посевы, и что завтра он пойдет их вылавливать.
Это уже было слишком! Я прямо не помнил себя от злости. Человек, который первый раз вышел на охоту, который до этого и «пороха не нюхал», столько болтал об охоте! У него прямо чесался язык поболтать. И самое смешное — кому он все это рассказывал?! Мне, который всю жизнь занимался охотой! Другой бы на моем месте, не раздумывая, выстрелил бы в Веньку пробкой, но я сдержался и, преодолев волнение, усмехнулся:
— Ну, ну, давай охоться, вылавливай! Посмотрим, что у тебя получится! — и, повернувшись, пошел в сторону.
На другой день Венька поймал суслика и тем самым поверг меня в унынье. Обидно было до чертиков — какой-то Венька, не посоветовавшись, ничего у меня не расспросив, ходит на охоту и приносит трофеи, а я столько времени занимаюсь охотой, и мне никто не попадается. Расстроившись, я даже нехотя пошел на охоту, но именно в тот день мне повезло. На меня свалилась баснословная удача.
На окраине в овраге я увидел какую-то редкую птицу, серо-черную, с длинным клювом и красными перьями на голове. Птица прыгала по ветвям дерева и клювом долбила кору, мне она представилась грифом, поедающим падаль. Подойдя к дереву поближе, я натянул тетиву самострела и пустил стрелу. Было отчетливо видно, как острый наконечник вонзился в крыло птицы; она пискнула и свалилась вниз. Я со всех ног бросился к дереву, но птица снова поднялась, как-то боком пролетела несколько метров и плюхнулась в кустарник. Я чуть не задохнулся от волнения, бросил самострел, подбежал к кустам и стал шарить среди ветвей, но птицы нигде не было. До позднего вечера искал ее, но тщетно.
На другой день я с утра забежал к Веньке и все рассказал о необыкновенной птице. Венька слушал рассеяно, усмехался, а когда я закончил, подошел к окну и отодвинул штору:
— Не эта?
У меня пересохло во рту — в клетке сидела моя птица. На ее забинтованном крыле виднелись капли крови.
— Это дятел, — сказал Венька. — Самая полезная птица. Хорошо, что нашел ее, а то умерла бы.
Венька бросил в клетку сосновую шишку, птица повернула голову набок и стала внимательно ее рассматривать. Потом, прихрамывая, подскочила и начала долбить, разбрасывая чешую. Шишка то и дело отлетала в угол клетки, и птица, распушив оперенье, смешно гонялась за ней. Я смотрел на перебинтованную хромоножку, и мне вдруг стало не по себе оттого, что хотел ее убить.