Звонит мой мобильный. Это из клиники ЭКО.
— Результаты ваших тестов проходят, — говорит медсестра. — Вы можете подъехать завтра, чтобы обсудить дальнейшие действия.
— Все это хорошо, спасибо, — говорю я. — Но, в конечном счете, ребенок мне не нужен. Я выяснила, что один у меня уже есть.
***
Вестибюль центральной больницы Монпелье. Условный рефлекс — совсем по Павлову — на предчувствие беды, как в первый день в школе. Я очень хорошо знаю дорогу в детское отделение. Здесь направо и в лифт, наверх. Но в каком состоянии будет Фрейя? Без сознания, вероятно. Полная тишина, только чавканье насоса, поддерживающего ее жизнь. И Тобиас, злой и по-прежнему обвиняющий во всем меня.
В последний момент до меня доходит, что я вновь собираюсь отказаться от намеченного. И ненавижу себя за это.
Я разворачиваюсь и выхожу из больницы.
Мне невыносимо страшно сталкиваться с тем, с чем я должна буду столкнуться, что бы это ни было. Но заставить себя уехать я тоже не могу.
Некоторое время я брожу по ухоженному саду, мимо лужаек с грубой, стойкой к засухе травой, обсаженных слишком яркими сочными цветами.
Как-то само собой я подхожу ко входу в психиатрическое отделение, где лежит Лизи. За свой прошлый приезд мне удавалось пару раз навещать ее. Похоже, что ей тогда стало немного лучше; она упоминала, что хотела бы сходить к Фрейе.
Я поднимаюсь по трем ступенькам, ведущим к двери в отделение, и иду по арктическим коридорам. Робко постучав, я слышу знакомый голос Лизи:
— Войдите.
Когда я вхожу, мимо меня к выходу идет невысокая женщина с черными с проседью волосами. Лизи сидит на стуле у окна. Мы долго обнимаемся. Она бледна, но в остальном выглядит окрепшей. Я сажусь напротив нее и беру ее за руку.
— Лизи, ты выглядишь намного лучше, — говорю я.
Она застенчиво улыбается мне.
— Я должна сказать вам что-то важное, — говорит она. — Во-первых, я понимаю, что то, что я сделала, было глупо. По крайней мере все постоянно мне об этом говорят.
— А сама что ты думаешь об этом? — спрашиваю я.
— Я думаю… у меня такое чувство, будто то, что случилось со мной, произошло для чего-то. Как только я поняла и приняла это, вокруг меня стали происходить всякие забавные вещи.
Несмотря на все мои опасения, возвращение к жизни той, прежней Лизи вызывает у меня улыбку.
— Это не шутка, Анна, — убедительным тоном говорит она. — Мне в конце концов разрешили навестить Фрейю, и пока я была там, она взяла бутылочку и начала сосать. Это было какое-то чудо.
— Фрейя… Так ее не нужно кормить через трубку?!
— Нет-нет, об этом я вам и толкую. Это было первое чудо.
— Лизи, ты в этом уверена? Это очень важно для меня.
— Ну конечно, но это было маленькое чудо. А вот большое чудо в том, что я связалась со своей мамой.
— Правда? — Ее светящееся лицо придало мне уверенности, и я добавила: — А я думала, что у тебя нет матери.
— О Анна, мать есть у каждого. Я думала, что моя ненавидит меня. Но каким-то образом я все-таки смогла позвонить ей. Жизнь ее теперь складывается намного лучше.
Будто нарочно дверь распахивается, и в палату возвращается темноволосая женщина с двумя чашками травяного чая.
— Привет, — говорит она, обнажая в широкой улыбке великолепные калифорнийские зубы. — Я Барби. А вы, должно быть, Анна. Лизи рассказывала мне про вас.
— Моя мама сразу же приехала во Францию, — восторженно говорит Лизи. — Прямо сюда. На самолете. Ради меня.
Я перевожу взгляд с бледного сияющего лица Лизи на слишком уж идеальные зубы Барби, и меня мучает дурное предчувствие. Лизи такая ужасно хрупкая. Если ее еще раз бросят, это будет для нее концом.
— На этот раз я буду поблизости, — обращаясь ко мне, говорит Барби, словно прочитав сомнение на моем лице. — Я думала, что все безнадежно испортила. Думала, что потеряла свою дочь навсегда. И я ни при каких обстоятельствах не допущу, чтобы это произошло снова.
На какое-то мгновение наши взгляды встречаются, и ее круглые пылкие глаза смотрят прямо мне в душу. Затем идеальная улыбка возвращается, и маска вновь на своем месте.
— Когда мы выберемся отсюда, — бодро говорит она, — мы собираемся присоединиться к обществу естественного времени 13/28.
— Естественного времени? — переспрашиваю я.
Лизи коротко хихикает.
— Ох, Анна! Время нелинейно. Оно фрактально[103] и многомерно. А наш календарь совершенно неестественный.
Барби кивает.
— Во всех духовных системах 12 — это число совершенства, завершенности, а 13 относится к числам Фибоначчи[104], и оно переносит вас в новое измерение. Кроме того, большинство осознанных сообществ берут плату за то, чтобы стать их членом, но эти люди пустят вас к себе бесплатно.
— Я должна идти, — говорю я. — Я просто заглянула сюда по пути в отделение педиатрической неврологии, чтобы увидеть Фрейю. Кстати, а Тобиас сегодня с ней?
Лизи и ее мать молча смотрят на меня.
Наконец Лизи говорит:
— Об этом я вам и говорила. Это просто чудо. Тобиас уехал. Фрейю выписали.
***
Я подозревала Тобиаса в том, что он завел роман, но на самом деле это я ему изменила.
Я обвиняла его в том, что он не посвящал себя Фрейе, но ушла от нее я.
У меня такое чувство, что мы были в разлуке месяцы и годы, а не какую-то неделю. Перед новой встречей с ним я нервничаю, в животе порхают бабочки, как на первом свидании.
В Монпелье я сажусь на автобус. Я не звоню ему заранее, опасаясь, что он скажет, чтобы я не приезжала.
Он сидит в гостиной рядом с печкой. Фрейя спит у него на груди, возле них стоит пустая бутылочка из-под детского питания. Он выглядит более серьезным, чем мне запомнился. Вокруг глаз у него по-прежнему есть смешливые морщинки, но появились и другие морщины — следы грусти и тревоги. Он, конечно же, утомлен, но это больше, чем просто усталость. Что-то сместилось в его лице. Он взял на себя ответственность.
— Привет.
При виде меня он улыбается, и на мгновение возвращается прежний беззаботный Тобиас.
— Значит, ты все-таки вернулась.
— Я была в больнице, чтобы навестить Лизи. Подумала, заеду, посмотрю, как вы тут.
Лицо его снова закрывается.
— О, да ты же меня знаешь! Как видишь, сижу себе на скалах, греюсь на солнышке с ящерицами.
На какой-то миг все зыбко раскачивается, мы опять на самом краю нового замкнутого круга обид, новых недоразумений. И я осознаю, что это наш последний шанс. Прямо здесь и сейчас наша любовь может сорваться в пропасть и рассыпаться на мелкие кусочки, которые никогда уже не сложить вместе, если только я не нырну и не спасу ее. И в тот же самый миг я вдруг понимаю, что моя любовь к Тобиасу и моей дочери — это самое дорогое, что у меня есть. Она выше гордости, выше счастья, выше надежд и страхов. В моей жизни ее ни с чем сравнить нельзя. Она превосходит все.
И я ныряю. Слова сами срываются с моих губ:
— Но я приехала не поэтому. Я не могу находиться где-то в другом месте. Моя семья здесь. Я была… неправа… когда уехала. Прости меня. Я была в смятении…
После того как я начала говорить, становится легче.
— Я скучала по тебе. Я очень скучала по вам обоим. Это было так, как будто я умерла и оцепенела и была вообще неспособна что-то чувствовать. Я хочу сказать… Я так думала, что долгое время была здесь в оцепенении, пока не уехала, но когда я на самом деле оторвалась от вас обоих, то поняла, что солнце светило мне, хотя и невидимым светом, но я закрыла его для себя раз и навсегда, повернувшись к нему спиной. Я не могла этого вынести. Я не хочу другого ребенка. Я хочу только ее и тебя.
Очень осторожно, потому что продолжает держать на руках Фрейю, Тобиас встает и подходит ко мне. Не опуская ее, он неловко, одной рукой обнимает меня. Я тоже одной рукой обхватываю его, а другой — ее. Мы стоим так втроем очень долго, как мне кажется, пока я не чувствую, что дыхания наши слились в одно.
103
Фрактальный (от лат. fraktus — дорбленый, разбитый) — составленный из нескольких частей, каждая из которых подобна всей фигуре. (Примеч. ред.)
104
Ряд Фибоначчи (ок.1175—1250) — числовая последовательность, в которой первые два числа равны 1, а все последующие равны сумме двух предыдущих: 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13 и т.д. (Примеч. ред.)