С юга Иерусалимскому королевству каждый год угрожал арабский Египет, находящийся под властью династии Фатимидов. Он располагал отлично организованной армией мамлюков, созданной из тюркских, черкесских и грузинских воинов-невольников. Кроме того, Египет в своей борьбе с европейскими рыцарями пользовался полной поддержкой стран Магриба, расположенных в Северной Африке, где правил Юсуф ибн Ташфин из династии Аль-Мурабитов. Пройдет некоторое время, и самым странным образом дороги, не ведающих друг о друге, Гуго де Пейна и Юсуфа ибн Ташфина пересекутся… С востока нападения на государство Бодуэна I постоянно совершал из месопотамского Мардина султан Наджм ад-Дин Иль-Газм ибн Артук, с которым вел тайные переговоры о союзе византийский император Алексей Комнин. Этому яростному врагу крестоносцев, основателю династии Артукидов в Месопотамии, часто помогал Сивасский эмир Данишменд Мелик-Газм, которому, еще во время первого нашествия рыцарей в Палестину, удалось захватить в плен самого Боэмунда Тарентского, выкупленного его друзьями за огромную сумму. Вносили свою лепту и многочисленные банды мусульманских и христианских разбойников, которым было все равно кого грабить на плохо обустроенных и никем не охраняемых дорогах Палестины — своих ли братьев по вере или инородцев. К услугам этих разрозненных, опустившихся бродяг не брезговал прибегать в своей войне с Бодуэном моссульский султан Малдук, поклявшийся на Коране пронзить сердце иерусалимского короля копьем.
Бодуэн I, владевший княжеством Тивериада, графством Яффа, сеньориями Сайды, Цесарии, Бейсана, Крака, Монреаля и Сен-Абрахама, в отличие от своего необычайно популярного, но бесхитростного и неприхотливого в быту брата, Годфруа Буйонского, которого долго пришлось уговаривать принять Иерусалимский престол, любил власть и богатство, и не всегда следовал нравственным принципам, если они мешали тому и другому. Он был высоченного роста, статен, красив, имел черные, как смоль волосы и бороду, в контрасте с необычной белизной лица, которое, казалось бы, не трогает загаром жаркое солнце Палестины. Величественной осанкой, суровой речью, тоном, поступью он привлекал внимание окружающих, — и так было бы даже в том случае, если бы он был простым рыцарем. До своей военной карьеры, он являлся духовным лицом, собирая подати с бедных церквей Реймса, Камбрея и Льежа. И это могло продолжаться до самой смерти, ели бы не сумел ухватиться за колесо истории, катящееся в сторону Иерусалима. Он был образован, умен, имел утонченный вкус, любил роскошные пиры и развлечения, а став королем — приказывал нести перед собой золотой щит и дюжину ковров, расстилаемых по земле. Но нельзя было ему отказать и в мужестве, храбрости, каком-то отчаянном безрассудстве. Эта необдуманная горячность, порою, стоила ему многих бед. Годфруа: Буйонский как-то сказал о своем брате:
— Бодуэн думает, что не он создан для земли, а она — для него. Земля же достаточна для того, чтобы служить смертному временным седалищем, так как после смерти, она становится его постоянным местопребыванием.
Став королем, Бодуэн не опроверг высказывания своего великого и благородного брата. Характерный факт: в трудную для себя минуту он принудил даже Иерусалимского патриарха Адальберта выдать деньги, пожертвованные верующими католиками на церковь, которые спустил за несколько дней, устроив грандиозный пир, на котором, кажется, даже побывали тайно проникшие сквозь винные пары его враги-сельджуки. Но еще один эпизод его биографии вызвал возмущение у всех, кроме него самого. При живой жене Адели, Бодуэн вступил в святотатственный брачный союз с богатой сицилийской графиней Каролиной; естественно, из-за денег. А чтобы законная супруга, дочь армянского принца Тафнуца, не мешала ему прокучивать приданое южанки, Бодуэн запер ее в иерусалимском монастыре святой Анны. Когда же золото графини кончилось, окончилась и вся любовь. Каролина, рыдающая от негодования, была отправлена с более-менее достойными почестями на Сицилию, а Адели было милостиво разрешено вернуться обратно к супругу. Бодуэн позволил себе даже весело поругивать недальновидную сицилийку, чтобы заслужить прощение армянской принцессы.
Любил Бодуэн внезапно появляться на Иерусалимских базарах, облаченный в восточное платье. Визиты его носили хулиганский характер: со ссорами, опрокидыванием лотков с товарами и непременным мордобоем купцов. Его, конечно же, узнавали, но искусно подыгрывали королю, терпя и убытки, и затрещины. Но более всего, царственному весельчаку было по душе прибытие новых рыцарей в Иерусалим. Тут уж он давал полную волю и своей фантазии, и своему буйному нраву, когда испытывая путешественников, а когда и просто разыгрывая их.
Рекомендательные письма, переданные аббатом Сито для патриарха Адальберта, Гуго де Пейн разорвал и выбросил еще там, в Клюни, поскольку знал, что высший церковный иерарх Иерусалима, четырежды сажаемый Бодуэном I в «карцер», скорее повредит, чем поможет его обустройству при дворе. Рассчитывать следовало на личные связи иерусалимского короля с графом Шампанским, и его относительную зависимость от византийского василевса. Хотя, всем была давно известна неукротимость и неуправляемость младшего брата Годфруа Буйонского, его вспыльчивость, переходящая, порою, в откровенную жестокость.
Когда Бодуэну I доложили о прибытии во дворец рыцарей из Европы, он как раз заслушивал членов Государственного Совета, состоящего из самых знатных баронов, и принявших исторической важности ассиз «О подметании улиц в городе в сухую погоду». Бодуэн, облаченный в расшитое золотыми павлинами восточное платье, в мягкие, с загнутыми вверх носками серебристые туфли, откровенно зевал, лаская левой рукой огромного пятнистого дога. Кроме поясняющих указ трех баронов, в обвешанном персидскими коврами зале находились, также, его рано постаревшая от «забот» мужа супруга, дочь Мелизинда — с такими же черными, как у отца волосами, и молочной белизны кожей, несколько приближенных рыцарей, среди которых выделялся высоким, под стать своему сюзерену, ростом неизменный друг и товарищ по всем пирушкам и увеселениям граф Лион Танкред. У массивных дубовых дверей стоял, облокотившись на длинный меч, дежуривший офицер королевской стражи, рыцарь с истомленным лицом, а за его спиной застыли шестеро латников с алебардами. Адель и Мелизинда плели кружева в уютных креслах возле окна, а Танкред рассказывал что-то смешное, и — судя по всему, не слишком пристойное, — собравшимся возле него рыцарям, которые часто прерывали его историю взрывами смеха. И Бодуэн, и его красавица-дочь украдкой прислушивались к рассказу Танкреда.
— …и вот, когда мы добьемся того, что улицы начнут исправно подметать два раза в день, утром и вечером, — продолжал один из членов Государственного Совета, — по четным числам — левую часть мостовой, по нечетным — правую, а исполнение ассиза возложим на домовладельцев, то… — усевшаяся на колено Бодуэна жирная муха привлекла его внимание, а занудная речь барона начала таять в воздухе. — …чистота улиц… использование александрийских метел… налог с каждой улицы составит… а какой подъем населения, в связи… воодушевление и небывалый интерес к… и обязательно — штрафы…
Бодуэн с нескрываемым отвращением посмотрел на седобородого барона, зачитывающего ассиз, и подумал: прикончить его сразу или дать отойти от дворца на пару метров? Он решил все же дать старику выговориться до конца. Но тут, вслед за вошедшими в зал братом короля Евстафием и официальным историографом Фуше Шартрским, приблизившийся к Бодуэну камергер доложил об ожидающих приема рыцарей из Европы.
— Все, хватит, я подписываю этот ассиз! — хлопнул в ладони Бодуэн, прекращая мучительную пытку. Члены Государственного Совета, кланяясь, покинули зал.
— Рыцарь, с которым вы сейчас встретитесь, Гуго де Пейн, достойный и благородный человек, — произнес Фуше Шартрский. — Весной я виделся с ним в Труа — это он спас тогда Людовика IV от кинжалов наемных убийц.
— Угу! — неопределенно хмыкнул Бодуэн. — Мне писал о нем в своем письме граф Шампанский. Сейчас поглядим — какой-такой де Пейн — не пей.