— Не советую такой жирной свинье, как ты, рассуждать о мячиках.

Баварцы столбенеют. Те из зрителей, что услышали мой наезд, тоже. Эти трое, конечно, ведут себя не по-джентльменски, но мой ответ уж слишком асимметричен. Я нарываюсь? Не тебе, жирная свинья, судить, нарываюсь я или нет. Очухавшись, они угрожают мне. Они готовы зарыть меня в песок. Остается одно: продолжать давление. Иди жри свои сосиски. Порося уже закололи, сосиски лопаются-шкворчат, и с пива твоего уже сдувают пену. Намек за гранью фола, наезд по национальному признаку. Баварцы нерешительно смотрят друг на друга. Бормочут свое вечное «шайссе». Урыть меня или не урыть? Или лучше не связываться с сумасшедшим? Попробуйте только связаться. Заткнулись, жирные свиньи? Вот и молодцы.

Столько во мне кипит решимости, что я могу сейчас прошибить усилием воли стенку средней крепости-толщины. Я вспоминаю, как встретил Альку после двухлетних невстреч: в Берлине, на случайной вечеринке. Мы обрадовались друг другу и так активно заворковали, так на себе замкнулись, что тусовка быстро образовала вокруг нас мертвую зону диаметром метров в пять. Мы отодвинули всех своими энергетическими полями. Вот так я сейчас отодвигаю краснорожих. Так Мертвый Муж на пленке * 2 идет сквозь толпу, как ложка сквозь сметану. Учительница Фей смотрит на меня… так, что ли, воодушевленно. Мне хорошо от этого. Немцы молча разворачиваются и уходят.

В песке на колесе-моноцикле далеко не уедешь. Потому Пьер показывает фокусы. Достает из пустого цилиндра цветные ленты, фрукты (яблоки, потом авокадо), под конец представления выпускает из рукава дистрофичного голубя. Потом Попка обходит с цилиндром публику. Я кладу две бумажки по 50 евро. Скашиваю глаза на Женщину-кенгуру: она кинула двадцатку.

В шумном, засиженном туристами баре у подножия Дюны они располагаются друг напротив друга. Женщина-кенгуру на Юге, Толстая Попка — на Севере. У обеих большие груди, висящие из ворота. У обеих короткие юбки. Сейчас ноги скрыты столом, сравнивать, у кого аппетитнее ляжки, приходится по памяти. У Феи, конечно, роскошнее: плотные, упругие, гладкие. Но сейчас бы я с большим удовольствием потрогал мягкие Попкины. Очень уж задорно скакала она по песку. Так мило подпрыгивала при каждом шаге. А теперь сидит надутая, напряжная. На Фею старается не смотреть.

Признаться, я побаивался встречи самой богатой женщины Аркашона с нищими уличными артистами. Не знаю, как бы я держал ситуацию, случись Женщина-с-большими-ногами не в духе. Но она — в духе. Шутит, комментирует пегие усы официанта, обсуждает с Пьером Марсель, где он, оказывается, родился. Пьер хвастается сегодняшней добычей: 160 евро. Рекорд сезона! Пьер съел громадный стейк с картошкой фри, вино глушит бокал за бокалом. Иногда сетует, что впереди зима, что надо было раньше догадаться выступить на Дюне, что вот думали поехать в Сан-Себастьян, в Биарриц, но теперь-то поздно ехать. Но быстро возвращается в хорошее настроение. Пухлая Попка пьет только сок, причем демонстративно не согласилась на фрэш, потребовав «обыкновенного».

— А давайте устроим в Аркашоне, — вдруг заявляет Добрая Фея, — фестиваль уличных театров.

Мы все озадаченно молчим.

— А почему нет? Будущим летом. В каком-нибудь месяце без буквы «р». Или с буквой. Когда вы скажете. Деньги есть. Вы подберете артистов, разработаете программу… Чтобы разные эвенты — концерты, игры, что у вас там…

Пьер раззявил рот несколько шире, чем диктуют правила хорошего тона. Попка сделала вид, что разговор к ней отношения не имеет. Я почувствовал неловкость на фразе «деньги есть».

— Можно позвать Заику Сержа с дрессированными кроликами, — уже тараторит Пьер, — еще я знаю в Ницце прекрасных жонглеров, — и продолжает сыпать фамилиями и профессиями коллег, в частности упоминает некую блистательную Мэри по прозвищу Мультимедия.

Пухлая Попка встала, отошла в угол, где висит на стене дартс, и ловко всадила в мишень дротик. Женщина-кенгуру уже договорилась с Пьером, что он остается на две недели, производит ревизию всех площадок, где можно устраивать мероприятия фестиваля, начинает разговаривать с хозяевами об аренде… Да, и получает, разумеется, за это деньги. Пьер аж крякает. Попка зовет меня побросать хвостатые стрелки. Я встаю, беру стрелки из рук Попки. Первая, естественно, летит мимо. Но две другие неожиданно поражают цель в самый центр.

— Слушай ухом, — шепчет мне Пухлая Попка. — Рыбака там, может, и не было, как он говорит, хотя мне кажется, что он там был. Но может, и не было. Но она точно была.

— Кто?

— Ну кто, тетка эта твоя.

— Где была?

— Тогда, в Сент-Эмильоне…

У Пьера с Хозяйкой дела на мази. Обсуждают разнообразие аспектов клоунского поприща. Отец Пьера, оказывается, был мотоциклистом. И не простым, а гонщиком по вертикали. Разговор добрался аж до Юрия Гагарина, которого после полета превратили в цирковую лошадь. В потребу-для-толпы. Хозяйка говорит, что и ее муж мечтал полететь в космос. Она хочет заплатить за всех, но Попка встает на дыбы: «Пошерим!» Пьер не очень доволен ее принципиальностью.

— Ты мне говорила, что давно не видала Жерара…

— Давно. А что?

— Да так… — Я некоторое время помолчал, но потом решил не отступать. — Просто я знаю, что ты была на днях в Сент-Эмильоне.

— Откуда же ты это знаешь?

— Рассказали. У меня тоже есть свои… Морисы.

— Угу. Ну и мало ли что я делала в Сент-Эмильоне… Какое ты вообще имеешь право спрашивать, где я бываю, что я делаю?

Право я сегодня имел, что ли, психическое. После моих подвигов на Дюне Фея весь вечер ластилась ко мне, как белый пушистый зверек. Тащила меня, после того как я в Казино зашвырнул в себя семь текил подряд, под локоток домой. Дома бегала к бару за пивом. Вытирала меня полотенцем после душа. Не ушла после секса к себе, осталась со мной ночевать. Короче, я чувствовал себя главным. Сильным. Проснувшись глубокой ночью, раздвинул ей, спящей, ноги, вошел в нее быстро и грубо и трахал, пока не разбудил. Глаза она открыла в момент оргазма. Тут-то я и спросил ее про Сент-Эмильон. Застать, что ли, хотел врасплох. И право мое она оспаривала лишь на словах. И произнесены они вполне мирно. С таким сминающим ситуацию зевком: ты, дескать, дал маху, но фиг с тобой, забыли.

— Погоди, я же играю твоего мужа. А муж имеет право знать, где шарашилась жена. Или ты не позволяла ему задавать лишних вопросов?

Женщина хмыкнула. Приподнялась, поцеловала меня в щеку.

— Он-то как раз ничего такого не спрашивал. Но право, безусловно, имел… Да, я видела Жерара. Сидит в кресле, мычит. Он после смерти Самца все меньше и меньше говорит. Зачем бы я тебе все это рассказывать…

— Ну, занятно. Он в дела-то твои вникает?

— Я ему отчеты пишу о движении капитала. Раньше он что-то советовал, а потом перестал. Просто кивает. Значит, все в порядке.

— Или просто не соображает уже совсем ничего. Кивает автоматически.

— Может, и так. Может, бизнес катится в пропасть, а он меня даже предупредить не может, бедолага. Принеси мне воды, пожалуйста.

— Держи, — сам я, подойдя к бару, не удержался от рюмки текилы. — А Устричный Луй его по-прежнему достает?

Женщина опять засмеялась.

— Какой ты следопыт… Ну что тебе за дело до старого пердуна Луи?

Не говорить же, что я подозреваю о существовании плана выдать меня за Идеального Самца. И даже не прочь срубить с этой операции сладкий процент.

— Ты же сама втянула меня в эту игру!

— Ну-ну. Понятия не имею, ходит ли к нему Луи. Я не встречала. Да все это глупости, ничего он не добьется.

В голосе ее зазвенело раздражение. Пора прекращать расспросы. Но язык меня уже не слушается:

— А кроме тебя кто-нибудь знает, что за аргумент был тогда у Луи Луи?

— Эй! — крикнула Женщина-кенгуру. — Очень хочешь влезть в чужие дела? Смотри, прилетит по носу.

Резко села, дернула за шнурок, добывающий свет. Прикусила нижнюю губу, заиграла челюстями. Превратилась в разозленную Снежную Королеву. Удивительно, как менялось в такие минуты ее тело. Контуры его становились четче. Соски торчали воинственно, как взведенные пушки. Кожа как бы становилась холодно-матовой. Она будто переставала быть голой. То есть оказывалась до такой степени голой, что как бы уже и переставала. Ослепительная тетка, чего говорить.