Лирические циклы Бориса Ручьева 30-х годов «Проводы Валентины», «Соловьиная пора», «Девушки-подружки» также написаны под сильным влиянием Сергея Есенина. В беседе с критиком А. Власенко Ручьев признавался, что в его душе в эти годы чудесно совмещалась любовь к творчеству Есенина и Маяковского. Им обоим, считал поэт, он обязан тем, что пристрастился к творчеству и стал стихотворцем.
Но не только ранние произведения Ручьева, а и зрелое творчество поэта несет следы творческого усвоения поэтических принципов Есенина. Можно, например, установить типологические связи поэмы Ручьева «Любава» и есенинской «Анны Снегиной».
В одной из бесед с автором этой статьи поэт рассказывал, как создавалась им неопубликованная поэма «Полюс». Она написана в интонационном ключе стихотворения Есенина «В том краю, где желтая крапива», в ней переосмысляются на новом материале известные есенинские мотивы.
Начав от подражаний Есенину в ранний период творчества, органически усвоив его поэтические традиции в зрелом возрасте, Борис Ручьев, можно сказать, не расставался с поэзией Есенина всю жизнь. Его стихами он бредил в юности; они приходили на память, помогали ему стойко вынести нравственные испытания в суровое и трудное для него время, когда он жил и трудился на Крайнем Севере; Ручьев вспоминал Есенина в последние дни своей жизни. Уже будучи тяжело больным, незадолго до смерти, Ручьев записал в своем дневнике: «Вчера я очень явственно увидел во сне слова Есенина... Был какой-то мимолетный сон, и откуда-то не то прозвучали, не то молчаливо, но сильно отпечатавшиеся, вернее возникшие в мозгу, эти слова:
Все вертится в мозгу своим очень оживленным глубинным смыслом».
Самыми дорогими качествами поэзии Сергея Есенина являются ее глубокая человечность, неподдельная искренность, сила и глубина чувств. Эти чувства были обращены к родной стране и народу. «На примере Есенина, — писал Борис Ручьев, — должны научиться все более или менее крупные советские поэты тому, каким должен быть народный поэт России, любящий по-есенински Родину».
Александр Шмаков
НОВОЕ О ЛИДИИ СЕЙФУЛЛИНОЙ
«Имя «Ленин» вошло в мою жизнь, как воздух в духоту долгой тьмы, как свежий воздух в духоту темницы. Чтобы понять всю искренность этого утверждения, надо знать, в каких условиях жили мы, сельские работники народного образования, в царской России. Я заведовала земской районной библиотекой в селе. До ближайшей железнодорожной станции было двести верст, до уездного города сто пятьдесят. Оренбургские бураны и весенняя распутица делали совсем непроезжими прежние скверные россейские дороги. В эту глушь, в это бездорожье своевременно являлись только призыв на войну за императорскую державу да становой пристав за недоимками. Теперь в этом самом Орском уезде взрыты его богатые земные недра, возникли в степной глухоте мощные заводы, железнодорожная магистраль соединяет его с великим сибирским путем. И страшной сказкой кажется уездная дооктябрьская россейская быль.
Далеко, в столицах, в больших городах жили образованные люди, писатели, поэты, мыслители, ученые, политические вожди. У нас не было с ними связи, и наша культурная работа казалась одинокой, бесплодной и ничтожной. Бодрость, веру в плодотворность нашего труда вдохнул в нас Ленин. Наша республика была еще бедна, окружена недоверием и враждой, вела борьбу с врагами на многих фронтах, но именно в эти тяжелые для государства годы был созван 1-й Всероссийский съезд по внешкольному образованию.
Из глухих своих захолустий мы были вызваны в столицу, в Москву, и глава правительства пришел сам сказать нам об огромной важности нашего труда для страны. С того дня прошло больше двадцати лет, но в благодарной памяти и сейчас встает передо мной Ленин, как живой, в его простом величии.
С трибуны говорила Александра Коллонтай. Она — прекрасный оратор. Участники съезда слушали ее с большим вниманием. Но в конце ее речи, совершенно необъяснимыми путями, в аудиторию дошел слух, что приехал Владимир Ильич. В зале, в рядах, началось затаенное движение, послышалось взволнованное дыхание и шепот, похожий на шум волн в нарастающем прибое. Коллонтай поспешила сказать заключительную фразу и уйти с трибуны. Тогда в дверях смежной с залом заседания комнаты на возвышении для президиума показалась невысокая, но хорошо и крепко сложенная фигура Владимира Ильича. Быстро, очень легким шагом, он шел к трибуне. Волнение аудитории разразилось в шквал аплодисментов.
Ленин окинул взглядом весь зал, слегка приподнял левую руку, значительно взглянул на часы, надетые у кисти этой руки, и снова серьезно, почти строго посмотрел на аплодирующих участников съезда. И аплодисменты разом прекратились. Безмолвное приказание не тратить времени на приветствия на лице Владимира Ильича было выражено властно, непререкаемо. И вот эта особенная внутренняя убежденность человека в том, что его слова и действия абсолютно целесообразны, необходимы в данный момент и предельно точны, мне кажется, и были основной силой речей Ленина, Позднее слышала я, что у Владимира Ильича глаза не были черными. Но тогда показались мне эти проницательные с острым блеском глаза совсем черными. К основной сущности своего выступления Ленин приступил сразу, без обычных вводных фраз. Он сказал, что на заседании в Малом Совнаркоме был против переименования отделов внешкольного образования в политпросветы, потому что образование бывает в школе и вне школы, аполитичного образования не существует, но на своем мнении он не настаивал, так как дело не в названии. И дальше, в словах очень простых, в скупых словах, он развил перед нами такую грандиозную задачу нашей просветительной работы, так четко обрисовал необходимость и ответственность ее в мощном творчески, многомиллионном, но культурно отсталом народе, что высоким волнением, подлинным вдохновением преисполнилась душа каждого из нас. Каждый почувствовал себя единицей в миллионах, и перестали быть страшными для нас глушь, бездорожье, культурная разъединенность.
Когда мы вернулись в свои села, мы иными глазами увидели тот народ, которому служили. В самых глухих деревнях уже громко звучало имя Ильича. О нем создавались легенды и сказки, прекрасные, образные, сильные художественным обобщением народные сказания. И красоту этих сказаний только теперь мы оценили вполне, потому что взглянули на русский народ ленинскими глазами.
Еще раз я видела Ильича ровно двадцать лет тому назад. Закрыты навеки были его глаза, о которых так я и не узнала, какого они цвета. Дорогие яркие человеческие глаза. Стояли страшные морозы. На улицах Москвы разложили костры, чтобы длинная, длинная вереница людей, идущих поклониться усопшему Ленину, могла обогреться у этих костров. Яркий свет и тепло этих костров мне кажется символом того, что принес Ленин моей Родине.
Очерк Л. Сейфуллиной о В. И. Ленине сжат и краток[1]. Образ Ильича предстает живо, ярко. Он дан объемно во времени и в поэтическом восприятии автора, пронизан, как солнечными лучами, теплотой и покоряющим чувством любви. Литые строки очерка точно передают переживания Сейфуллиной и захватывают с первой фразы, откровенной и доверительной.
Именно с таким ощущением я читал листы, исписанные фиолетовыми химическими чернилами. Знакомый почерк — крупный, разборчивый, волновал меня не меньше, чем волновал бы живой разговор с автором. Мне будто слышался в этот момент глуховатый голос Лидии Николаевны.
1
Впервые опубликован в сб. «Встреча с прошлым», М., 1976.