Летом 1790 года Северную столицу покинула и княгиня Дашкова. Она застала лишь начало скандала с книгой Радищева, а о развязке дела узнала из письма брата в Троицком. В июле писатель был приговорен к смертной казни через отсечение головы. Но 4 сентября императрица заменила смертную казнь на десятилетнюю ссылку в Сибирь. Буквально на следующий день Воронцов передал в крепость 300 рублей на покупку для узника теплой одежды и обуви. Радищева повезли в ссылку закованным «в железа», но Александр Романович добился снятия кандалов. Петербургские сплетники не ошибались, говоря, что граф шлет вслед своему бывшему подчиненному целые обозы. Все годы пребывания писателя в ссылке Воронцов оказывал ему солидную по тем временам финансовую помощь. Сначала посылал по 500 рублей ежегодно. Затем, когда Радищев женился на сестре своей покойной супруги Елизавете Васильевне Рубановской и у них родился ребенок, сумма увеличилась до 800 рублей. С появлением на свет второго малыша — до тысячи рублей{835}.
Заметим: благодеяния посыпались на ссыльного писателя именно после смягчения приговора, когда стало ясно, что он рассказал и о чем умолчал. А до того, во время следствия, Воронцов залег на дно, не посещал придворных церемоний, обедов, праздников, сказавшись больным, перестал появляться в Совете. Недоброжелатели обвиняли Александра Романовича чуть ли не в соавторстве с Радищевым или во всяком случае в подстрекательстве к написанию крамольной книги. Понадобилось заступничество Безбородко, уверившего государыню, будто граф узнал о «Путешествии…» позже других{836}.
Сам Воронцов тяжело переживал произошедшее. Пока Радищев находился в крепости, он писал своему брату Семену в Лондон: «Я только что потерял, правда, в гражданском смысле, человека, пользовавшегося уважением двора и обладавшего наилучшими способностями для государственной службы… Он выпустил книгу под названием “Путешествие из Петербурга в Москву”. Это произведение якобы имело тон Мирабо и всех бешеных Франции»{837}.
Если это письмо не предназначалось графом специально для перлюстрации, то оно свидетельствует о том, что книга Радищева оказалась для Воронцова полной неожиданностью. Настораживает одна деталь. «Путешествие…» было подарено автором своему покровителю незадолго до ареста, и Александр Романович советовал подчиненному принести повинную.
Из внутренней переписки Воронцовых следует, что и Дашкова, вопреки словам в мемуарах, была знакома с «Путешествием…». Брату о книге она высказывалась куда откровеннее, называя ее «набатом революции». Граф в запальчивости возражал: «Если такая шалость оказывается достойной смертной казни, то каким образом должно наказывать настоящих преступников?»{838}
Итак, шалость. «О! если бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили железом, вольности их препятствующим, главы наши, главы бесчеловечных своих господ, и кровию нашею обагрили нивы свои! Что бы тем потеряло государство? Скоро бы из среды их исторгнулися великие мужи для заступления избитого племени; но были бы они других о себе мыслей и права угнетения лишены. Не мечта сие, но взор проницает густую завесу времени, от очей наших будущее скрывающую: я зрю сквозь целое столетие»{839}. И действительно зрел. Вот только является ли уничтожение целого сословия предметом «шалости»?
«Если суверен — это зло»
Оставался вопрос, который очень беспокоил императрицу. Ее насторожили подцензурность и абсолютная законность публикации революционной книги. Радищев провел свой текст, изъяв из него часть наиболее крамольных страниц, через знакомого цензора Козодавлева, который служил в Академии наук. Да и книжная лавка Г.К. Зотова, где продавалось «Путешествие…», принадлежала академии.
Теперь выпад Екатерины II в адрес Дашковой: «Трагедия Княжнина является вторым опасным произведением, напечатанным в Академии» — становится понятен. Наша героиня оказывалась дважды виновата в поощрении неугодных текстов.
Кажется странным, но ни один из биографов Дашковой не обнаружил знакомства с трагедией «Вадим Новгородский». Литературный язык XVIII века труден. Прочтем вместе:
В конце пьесы Вадим восклицает: «Нам ползать ли в толпе тирановых рабов?!» Похоже на переведенную Дашковой в 1763 году поэму «Фарсалия». Новгородский воевода говорит как римлянин-республиканец Катон: «Свершилось все теперь — рабами стали мы».
Строки должны были показаться Екатерине II знакомыми. 9 ноября 1793 года она писала старой подруге: «Намедни появилась трагедия Вадим Новгородский, на титуле коего значится, что она издана в Академии, говорят, она весьма зло нападает на монаршую власть. Вы хорошо сделаете, если прекратите ее продажу до тех пор, пока я ее не прочту… Читали ли Вы ее?»{840} Этот фрагмент из письма княгини брату Александру, отправленного по горячим следам, существенно разнится с мемуарным описанием, где заметна сглаживающая правка Марты Уилмот{841}.
10 ноября к нашей героине прибыл статс-секретарь В.С. Попов и передал слова государыни: «Мне бы стоило лучше приглядывать за тем, что у меня издается». Чтобы исправить положение, княгиня предложила немедленно выдать 200 рублей — скупить тираж в лавках. Подобный поступок — трудный для прижимистого человека — показывает, что Екатерина Романовна сознавала свою «оплошность».
О том, что дело приняло нешуточный оборот, свидетельствовал визит генерал-прокурора А.Н. Самойлова, который передал мнение императрицы: «Она не хотела бы поверить в ложь, что я и вы принимали участие в книге Радищева». В данном случае «я и вы» — Дашкова и Александр Воронцов. Княгиня предупреждала брата об опасности: их считают соучастниками.
Чтобы отвести от себя подозрения, Дашкова попыталась выставить «соучастниками» других людей — Козодавлева и Державина. «Когда Козодавлева посадили в коммерцию, то Державин сказал при многих: “Вот какой я души человек, что я не сказал о Козодавлеве, что он участие имел в сочинении Радищева”… Державин меня и брата злословит, я имею-де способ изобличить обоих и не хочу»{842}. Пауки в банке!
В воскресенье 13 ноября княгиня отправилась ко двору. Сопоставление мемуаров и письма позволяет показать характерные для Дашковой приемы работы с текстом. Согласно воспоминаниям, Екатерина Романовна уже за день до того, вечером, побывала во дворце, «в интимном кружке» государыни. Камер-фурьерский журнал не зафиксировал визита. «Знаете ли, что это произведение будет сожжено палачом», — сказала ей императрица. «Мне не придется краснеть по этому случаю», — якобы ответила наша героиня. «Я сказала последние слова достаточно выразительно, чтобы разговор окончился; императрица села играть; я сделала то же самое».
Перед нами равные величины. Чего не было и быть не могло. Хуже того — Дашкова прервала государыню, что ставило ее в позицию сильного и властного собеседника. Через день она ехала во дворец «с обычным докладом», твердо решив подать в отставку. Когда Екатерина II вышла и, после целования руки, позвала княгиню с собой, та прокомментировала: «Это приглашение доставило мне огромное удовольствие», так как «императрица не заставила меня окончательно порвать с ней… Моя отставка не послужила бы к ее чести».