— Калданка мала? Ишь ты! Хватит твоей семье и останется. — Вась записал в тетрадь пять удочек Элю. — Ну как? Выбрал?
— Денька мало. Рыбы еще не сдавал, — горевал Ма-Муувем. — Придется в долг брать…
— Как — в долг? — не понял Вась.
— Ну, в долг. Потом платить буду, как… Кажа-Эль, как этот парнишка, как другие. Ты же записал? У тебя целая книжка есть.
— О, нет. Не выйдет это дело. Ма-Муувем, хантыйский старшина, и Гажа-Эль, голодранец, — не одно и то же. Подумай-ка!
— Зачем тумать? — Ма-Муувем начал волноваться. — Один закон — ханты ли, зырянин ли, русский ли. Теперь все равны. Нужта есть — пери в долг. Как у меня нужта — деньги нет, рыба не сдал. Как быть? Выручай — пиши в долг.
Петул-Вась стоял на своем.
— Не могу. Нет прав.
— Гм, — недовольно дернулся Ма-Муувем. — Значит, новый закон — зырянский закон? А хантыйский закон нету?
— Есть. Один закон. Гажа-Эль ли, зырянин, или Ермилка — остяк, — одно дело. Ермилке поможем всегда, дадим в долг, что хочет. И другим тоже дадим. А тебе нет — ты был богатый. И теперь богач. Вон неделю гуляешь, а не заходишь. Богач! И Озыр-Митька да Квайтчуня-Эська, зыряне, — тоже богачи. И вам не дадим. Платите денежки или рыбу сдайте, а может, и пушнину. Понятно? — Вась погладил пышные усы.
Ма-Муувем вспылил.
— Нет, не понятно! Тут можно ой-ой сколько купить, а ты не даешь. Тьфу!.. — И взяв заскорузлым пальцем табак из-за губы, бросил тут же у прилавка, Петул-Вась нахмурился и сердито покачал головой.
— Ну, что хочешь-то? — спросил он и кивнул на окошко: — Вон идут покупатели, некогда мне. Сказывай скорее.
— Они подождут. Местные. — Ма-Муувем посмотрел, кто заходит. Может, знакомый кто? Но таких не оказалось. — Меня первым делом обслужить надо. Я приезжий…
— Ты приезжий, только давно уже, неделю. Пьянствовал, а не зашел, — проворчал Вась и обратился к подошедшей старухе: — Что надо, мамаша?
Старуха поздоровалась и сказала, что нужен чай, полплитки, а также полфунта коровьего масла.
— Коровы-то нет теперь — съел медведь, — вздохнула она.
Вась собрался было отпускать ей, но тут опять привязался Ма-Муувем — разогнал всех от прилавка, размахивая пустым мешком. Стал требовать, чтоб вначале обслужили его.
— Меня надо перед! — орал он и вдруг увидел Куш-Юра, вошедшего в мир-лавку.
— Неделю пьянствовал, а теперь требует отпустить в долг, — обратился Петул-Вась к Куш-Юру.
— Ну, нечистая сила! — Куш-Юр ненадолго снял с головы кепку, снова надел. — На что ты пьешь? Почему не рыбачишь в такую погоду? Забрать надо тебя и посадить!
Ма-Муувем испугался.
— Ой, не надо! Посадить не надо! Я все скажу… — Он выложил председателю, что приехал в Мужи к приходу парохода, сумел достать «винки», истратил все деньги. Вот и пьянствовал маленько. А когда отгулял — денег нет, и «винки» нет, и не куплено ничего. Вот и пришлось ему просить в долг. — Помоги, а? Расплачусь.
— Нет! — отрубил председатель и кивнул на продавца: — Правильно он говорит — нельзя тебе сравняться с бедняками…
— Гажа-Эль — какой педняк? Пьяница! — Ма-Муувем сунул в рот табак и древесную ватку.
Но Вась строго предупредил:
— Опять бросишь под ноги к прилавку? Смотри у меня.
— Вот видишь? Безобразие это, — сказал Куш-Юр стоящему у прилавка в стороне Ма-Муувему. — А еще просишь помочь. Гажа-Эль, конечно, пьяница да не такой, как ты. Он старается, и ему надо помочь.
— Э-э!.. — тяжело вздохнул Ма-Муувем и, ворча что-то под нос, повернулся и вышел из магазина
Глава 9
Поторопился
Куш-Юр тогда не застал Парассю в Аксарке — она с сыновьями поехала на песок-салму, не верила в гибель Мишки. Дом остался запертый. Подождал Куш-Юр два дня и уехал.
Вернулся Куш-Юр в Мужи и пошел к Сеньке Германцу рассказать о несчастье Парасси — может, примет ее, если та захочет вернуться? А у Сеньки тоже закрыто. Он, сообщили соседи, неделю назад женился и уехал с женой на покос и рыбалку. С собой захватили девчонок. Жену зовут Верка, она девка-сиротка, такая ленивая и непутевая, как сам Сенька, прозванная сельчанами сразу же Ичмонь — Молодуха.
— Вот нечистая сила! — заскреб Куш-Юр голову. — Поторопился…
Но ждать Сеньку не стал, поехал вслед за Ма-Муувемом в Овгорт, верст за сто. Два дня добирался туда, только Ма-Муувема с сородичами не застал. Местные остяки сказали, что старшина уехал обратно два-три дня назад.
«Удрал, — сокрушался в душе Куш-Юр. — Удрал, конечно, за Большую Обь. Там и сдадут рыбу рыбтресту. А выгода Ма-Муувему — никто не видел, как он эксплуатирует сородичей. Вот нечистая сила!»
Пожил Куш-Юр на Сыне неделю, ездил по разным селениям-юртам. Посмотрел, как живет народ, как промышляет. И вернулся в Мужи.
Тут он встретил рыбаков, приехавших снизу, где нерест идет, — с вонзевого лова. И с ними Парассю из Аксарки.
— Ну вот, так и думал — приедет она, а Сенька женат, — качал головой Куш-Юр. — И будет у Сеньки две жены. Первый, поди, среди зырян двоеженец. Свой Ма-Муувем.
Возвращаясь из сельсовета, Куш-Юр навестил Парассю. Сенькина избенка маленькая, одна комнатушка с кухней, с двумя окошками, низенькая, кособокая, у входа две слеги подпирали стену. Пустой хлев с амбарчиком низенькие и ветхие.
— Здравствуйте, — поздоровался председатель, задевая головой за притолоку.
Парасся лежала на старой деревянной кровати у входа лицом к стене и, видно, дремала, а трое парнишек играли на полу. На его голос Парасся повернула лицо, вытянутое зобом, — отчего и кличка Гаддя-Парасся — Зобастая Парасковья, поморгала и узнала председателя.
— Ой… — она спустила босые ноги с кровати, тяжело села. — Вуся… как тебя… Роман Иванович… Пройди, — и попыталась встать.
— Сиди, сиди, — председатель увидел, что Парасся действительно «грузная». — Я пройду… — Он, остерегаясь, чтоб не стукнуться головой, обтер сапоги об тряпку и шагнул три раза — вся тебе изба.
Ребятишки перестали играть и подались к матери. Старший, лет пяти, по всему видать — Сенькин, а двое меньших, двухлетних, одинаковых — рыжие, в Мишку. Все трое сразу же забрались на кровать.
— Испугал ребятишек. — Председатель занял чуть не половину избушки. — Зашел проведать вас в горе, как узнал, а в Аксарке не застал.
— Да, да. Ездили мы на салму к Озыр-Митьке, да не доехали, — закивала головой Парасся. — Встретили в Пуйко мужевских рыбаков, Варов-Гриш был там. Они и подтвердили, что Миши нет в живых. Я и не поехала дальше… Ой, несчастье негаданное!.. — Она повалилась на подушку, стала рыдать-причитать. Сыновья прикусили губы, чтобы не заплакать.
Куш-Юр снял наконец кепку и опустился на скамейку возле стола. Тоже загоревал, вздохнул, барабаня пальцем по столу. Когда Парасся успокоилась, он поднялся.
— Да-а, теперь уж все. Хорошо, что приехала. Гриш, наверное, помог тебе перебраться из Аксарки.
— Он. — Парасся вытирала слезы уголком подушки. — Спасибо ему, а то не знала, как и быть — были ведь две лошади и телка. Продали, здесь можно купить животное. Было бы на что…
— Правильно… Вот нечистая сила — поторопился… — Куш-Юр, не докончив, вопросительно взглянул на Парассю.
— Знаю, — фыркнула та. — Сенька да Верка — два сапога пара. По одной колодке сшиты — ленивые!.. Ичмонь!.. Тьфу! Знала — не ехала бы лучше! Как будем жить-то?..
— Ничего, — успокаивал Куш-Юр, но сам не знал — действительно, как будут жить? Парасся считает эту избенку своей — живут в ней три дочери. Да Сенька-то хозяин избушки — не захочет выйти, мыкаться квартирантом. К тому же виновата во всем Парасся — она заварила кашу. Сенька и так два года терпел, а сейчас нашел Верку, девку намного моложе Парасси.
Куш-Юр переменил разговор, стал расспрашивать об Озыр-Митьке да Квайтчуня-Эське — Мишка-то заработал, наверное, за пол-лета.
— Конечно. Но они еще на салме, — голос Парасси опять вздрогнул.