— Вот вы снова сравниваете нас с нацистами! Это несправедливо.
— Пусть так… Однако вдумайтесь в то, что я сейчас скажу, лейтенант. Если в один прекрасный день меня убьет пулей, то какая мне разница, выпущена эта пуля злобным нацистом пли атлетически сложенным богобоязненным морским пехотинцем, умиленно плачущим над яблочным пирогом при воспоминании о тех, которыми его кормила мамочка? Я-то все равно буду мертвой.
— Значит, для вас не существует никаких принципов? — спросил он.
— Конечно, существуют. И мой главный принцип заключается в том, что я не согласна ни с какой социальной, экономической и политической системой, если в центре ее внимания не стоит человеческая личность, благополучие, свобода и достоинство человека. Беда в том, что мы являемся свидетелями войны метафор, псевдонимов и эвфемизмов. Многие ваши солдаты, возможно, даже искренне считают, что они здесь убивают, умирают и переносят всевозможные тяготы только во имя демократии и безопасности своей родины… Но нужно ли напоминать, лейтенант, что есть еще правящая элита, которую влекут минеральные и растительные богатства этой части света? Бокситы, железо, вольфрам, каучук, нефть, сизаль, рис, чай…
Лейтенант беспомощно развел руками.
— Будем честны, — продолжала учительница. — Ваша страна и подобные ей страны по-настоящему не заинтересованы в сохранении мира. На самом деле они добиваются военной гегемонии в этой опасной игре за мировое господство. Они хотят расширить свои рынки и прибрать к рукам побольше источников естественных богатств и сырья. Для этого нужны солдаты, оружие, лозунги. И вот здесь на сцену выступает милитаристская пропаганда, которая умеет извлекать максимум пользы из переиначивания слов.
— Значит, вы считаете, что и война с нацизмом не была справедливой и необходимой?
— Попросту говоря, ее можно сравнить с больших масштабов операцией по восстановлению общественного порядка, бесспорно оправданной и не терпевшей отлагательств. Она была направлена против страны, загипнотизированной лидером-параноиком, который стремился любой ценой завоевать и поработить остальной мир. Однако подумайте об истоках нацизма и ужасной войны, которую он развязал, и вы обнаружите, что главное здесь — борьба интересов и соперничество между политическими, экономическими и финансовыми группировками. Капиталистические страны вдохновили и даже вооружили нацистов в надежде на то, что те нападут на родину коммунизма и уничтожат ее.
— Значит, вы не верите в возможность незыблемого мира?
— Нет, пока будут функционировать машины, подобные той, что находится здесь. И к тому же, мой друг, я страстно желаю мира, а не покоя атомного кладбища.
Она ела с аппетитом, которому он даже позавидовал.
За соседним столом темнокожий морской пехотинец вдруг расхохотался, и лейтенант помрачнел. Он не мог припомнить, чтобы его отец когда-нибудь вот так беспечно хохотал. Его отец жил в мрачном безмолвии. И вот теперь, глядя на руки учительницы, лейтенант подумал — совершенно неожиданно, — что они чем-то похожи на руки его отца, которые тоже были очень красивы. Он много раз стоял и смотрел, как тот вытачивал или вырезал из дерева какую-нибудь вещицу. Отец делал это с любовью, и его пальцы двигались в своеобразном ритме, словно под музыку.
Он опять невольно взглянул на сутенера, который, почти уткнув лицо в миску, ел рис с такой жадностью, что чавканье разносилось по всему залу.
На мгновение лейтенант попытался представить себе, что произойдет через час в комнате, где его будет ждать Ку. И увидел, как она медленно раздевается, снимает серьги, не переставая улыбаться. Потрогал карман, где лежал футляр с кольцом. Он слышал голос учительницы, но смысл слов не доходил до его сознания. Но вот что-то заставило его вслушаться:
— …вам известно о скандале с опиумом, в котором была замешана жена видного генерала, члена правительства Юга? Разумеется, дело было замято… И уж если говорить об опиуме, то понятно, почему в этой стране, вечно придавленной пятой завоевателя, люди ищут утешения в наркотиках. Но объясните мне, лейтенант, почему в вашей стране, где есть богатство, комфорт, развлечения, где много возможностей добиться успеха, число наркоманов из года в год фантастически растет?
Он посмотрел на нее почти враждебно.
— Не знаю. Вы же всегда знаете все лучше всех, вы — сливки человеческой культуры, вот вы и должны найти ответ на это… и на все остальное.
Она рассмеялась. Темнокожий морской пехотинец оглянулся на них. Сутенер улыбнулся, как будто и он участвовал в разговоре.
— Я, кажется, вас обидела, лейтенант?
Он уже раскаивался в том, что сказал.
— Простите. Я был груб.
— Пустяки! У меня носорожья шкура. Иначе бы я не выжила здесь. Но мы говорим о народе, который интересует меня в эмоциональном плане. В какой-то мере это мой народ. Я умру здесь, буду здесь похоронена, и мой прах удобрит клочок здешней земли. Надеюсь, из моей груди вырастет пальма. Нет! Огненное дерево, фламбойан. Или гранатовое. Короче говоря, плодовое дерево или дерево с прекрасными цветами, которые могли бы однажды подарить кому-нибудь вдохновение. Быть может, поэт из вашей страны, которому осточертеют электронно-вычислительные машины, придет посидеть в тени этого дерева, чтобы написать поэму о красоте природы. Нет, лейтенант, пусть на меня подействовало вино, но я не считаю, что мир погиб. Я надеюсь, мой друг, я верю. Я хорошо знаю и положительные качества вашего народа. Еще вина, лейтенант?
Он не ответил. Голова у него уже кружилась, а он не хотел быть пьяным, когда встретится с Ку. Учительница снова наполнила свою рюмку, отпила глоток и сказала:
— Если мы вспомним хроническую нищету, голод и болезни, на которые столько времени была обречена эта нация, то придется признать, что трудно найти более мужественных и стойких людей. Их относительная отсталость вызвана определенными обстоятельствами, а не тем, что они являются неполноценной нацией.
— Но я же этого не отрицаю! Надеюсь, вы не считаете меня расистом? — добавил он, решив проверить, сознает ли она, что находится в обществе мулата. И пришел к выводу, что если она даже и знает, то умеет скрыть это.
В наступившей тишине послышался голос темнокожего морского пехотинца и смех куколки, его спутницы.
— Вы когда-нибудь слышали о Карле фон Клаузевице? — спросила учительница.
Лейтенант наморщил лоб, словно бы припоминая, а она продолжала:
— Это был прусский генерал, который в середине прошлого века писал о военной стратегии. Он был сторонником тотальной войны — считал, что противнику следует наносить удары всюду, где можно… не только по его армии, но и по гражданскому населению, территории, имуществу и так далее. Это ему принадлежит утверждение, что война является продолжением политики. Так вот, я хочу внести поправку — простите меня за самонадеянность — в этот знаменитый афоризм. Я считаю, что война является продолжением торговли между нациями. Дипломатия, орудие внешней политики, представляет собой лишь хрупкий бумажный мостик, перекинутый через узкую реку недолгих междуцарствий. Иногда это просто шпионаж. Иногда — менуэт, предшествующий гекатомбе…
Лейтенант задумался: ему вдруг вспомнились картины ужасов, свидетелем которых ему пришлось стать за последний год.
— Допустим, что так, — тихо сказал он. — Но где же выход?
Она пожала плечами.
— В прошлом веке Ницше убил бога, и, как кто-то потом иронически написал, в конце концов бог убил Ницше. Теперь, в наши дни, бог, по-видимому, вновь подвергается опасности лишиться жизни…
— Если бы техника сумела убить бога, — перебил он, — то человечество ненадолго пережило бы погребение своего создателя.
Он замолчал, отломил кусок хлеба и с трудом проглотил его — корка оцарапала ему горло. Сутенер по-прежнему поглядывал на него и улыбался. Учительница снова заговорила:
— Вера в существование бога не мешала людям на протяжении тысячелетий истреблять друг друга в жестоких войнах. Мне кажется, страх перед богом не главное, важно, чтобы люди любили друг друга или хотя бы не ненавидели до такой степени, чтобы прибегать к насилию для разрешения проблемы сосуществования.