— Откуда, — бормочет он. — Откуда вы? Кто вы такой?.. Непостижимо…
Он говорит ещё что-то по-немецки.
— Ешьте, — устало говорю я. — И ложитесь спать…
Риттер подымает голову.
— Ненавижу, — шепчет Риттер. — Не думай… Убью… Всё равно убью при первом…
— Заткнитесь, Риттер, — говорю я. — Я хочу спать.
Лейтенант затихает.
— Я презираю себя. Почему ты не убил меня? Почему? Зачем я тебе нужен?
Лейтенант пытается встать, но ноги не слушаются. Снова валится в снег.
Я кидаю ему одеяла. Слышу, как он возится, устраиваясь на ночлег. Я знаю, как он будет спать: на правом боку, подтянув колени к самому подбородку. Спит как мёртвый, ни разу не повернувшись за ночь. Во сне тяжело дышит, иногда хрипло кашляет.
Я знаю каждый его шаг, каждое движение, каждый вздох. Я знаю о нём очень много и очень мало.
Странная судьба свела нас вместе. Кругом тысячекилометровый простор, а мы боремся насмерть за право быть первым на узенькой тропе.
![Белая земля pic_9.png](https://litlife.club/books/251562/read/images/pic_9.png)
Глава шестая
1
Приближалась полярная ночь. Днём солнце словно нехотя подымалось над горизонтом и исчезало, описав невысокую дугу. Наступали долгие светлые сумерки. До полной темноты мы успевали пройти ещё несколько километров.
Ветер по-прежнему устойчиво дул с юга. Однажды утром мне пришла в голову счастливая мысль. Из двух сохранившихся реек я сколотил подобие мачты и на ней закрепил брезент. Ветер тут же надул импровизированный парус. Я тянул сани вместе с Риттером, и на ровных местах мы теперь шли намного быстрее.
В этот день мы сделали хороший переход и остановились на ночлег у огромной, как горный хребет, гряды торосов.
Утро было солнечное, почти весеннее. Я решил разведать дорогу и, прихватив бинокль, поднялся на самый высокий, запорошенный снегом торос. Впереди лежала широкая ледяная равнина, пересечённая грядами торосов и огромными тёмными трещинами разводий. Всё было как обычно.
Я уже собирался вернуться, как вдруг гулко забилось сердце. Всё поплыло в окулярах. Я опустил бинокль, справился с волнением. Протёр линзы. Снова поднёс бинокль к глазам. Нет, мне не показалось — на горизонте, чуть влево от направления нашего пути лежала резкая выпуклая полоска. Её серповидный выступ отчётливо выделялся на фоне голубого неба. Полоска была серебристо-белой, как луна днём. Может быть, это действительно луна, не успевшая скрыться за горизонтом? Но прошла минута, вторая, третья… У меня уже застыли ноги, а полоска всё не трогалась с места. Она лежала прочно, как нанесённый художником на холсте нежно-белый мазок у края голубого поля. Такую картину я бы назвал «Земля».
Позади послышалось тяжёлое дыхание. Я совсем забыл о Риттере. Заинтересованный моим долгим отсутствием, он карабкался на вершину тороса. Я посторонился, давая ему место на узкой площадке. Мне не терпелось поделиться своим открытием.
Я шагнул в сторону, и в тот же миг что-то хрустнуло под моими ногами. Я полетел вниз. Выронив бинокль, я успел вцепиться в край льда. Ноги висели над пустотой. Подо мной была глубокая яма, едва прикрытая сверху подмёрзлым снегом. Может быть, она шла до самой воды. Я подтянулся на руках. Риттер смотрел на меня. Ноги скользили по ледяной стене. Отчаянным усилием я приподнялся над ямой. Риттер шагнул вперёд и расчётливо ударил меня сапогом в грудь…
2
Я пришёл в себя на дне узкого ледяного колодца. Сверху обрушилась глыба льда. Второй кусок больно ударил в плечо. Я прижался к стенке. Над колодцем, загородив голубой просвет, склонился силуэт Риттера. Он вглядывался вниз. Я ещё тесней прижался к стене. Что-то упёрлось мне в бок. Я нащупал пистолет. Болело плечо. Я вытащил пистолет и выстрелил вверх. Голова Риттера исчезла. Вероятно, я промахнулся, потому что на меня снова посыпались куски льда. Теперь я стоял, прижавшись к стене, и они пролетали мимо. Я ждал, когда над ямой опять появится голова Риттера. Но он, очевидно, решил больше не рисковать. Сверху упало ещё несколько глыб, потом всё затихло.
Я был на дне глубокой расщелины. Вверх подымались отвесные стены высотой примерно с двухэтажный дом. Кверху колодец немного расширялся. Стены были гладкие, из твёрдого слежавшегося льда.
Я вырубил ножом в стене несколько ступенек, пока доставала вытянутая рука. Упираясь ногами в ступеньки, а спиной в противоположную сторону расщелины, я поднялся метра на полтора. Там вырубил ещё две ступеньки и поднялся выше. Дальше расщелина расширялась. Я попробовал дотянуться до противоположной стены и, не удержавшись, рухнул вниз.
Я поднялся ещё раз и снова упал с двухметровой высоты. Было трудно лезть в меховой куртке. — Я углубил нижние ступеньки и снял куртку.
Теперь я пополз по ледяной стене, прижимаясь к ней всем телом, пытаясь использовать малейшую неровность.
Я соскользнул вниз метров с трёх. Закоченели руки. Я надел куртку, рукавицы и долго бил ладонями по бёдрам, восстанавливая кровообращение. Потом снял рукавицы и засунул руки под свитер. Когда пальцы вновь стали гибкими, начал всё сначала…
…До края ямы оставалось совсем немного. Рука нащупала небольшую щель в ледяной стене. Я всадил в неё нож. Я не мог поднять головы, но уже чувствовал дыхание ветра над собой. Осторожно переставил одну ногу, вторую. Теперь вся тяжесть тела пришлась на воткнутую в щель финку. Я нащупал ногой новую ступеньку, когда нож сломался. Я удержался, распластавшись всем телом на стене. В моей руке был бесполезный обломок. Лезвие плотно застряло в узкой щели. Вытащить его оттуда закоченевшими пальцами было невозможно. Я медленно спустился вниз и устало сел, прислонившись к стене. Это был конец.
3
Сколько прошло времени? С трудом подымаю веки. Над головой голубой просвет. Значит, ещё день. Почти не чувствую холода. Это плохо. Но нет сил пошевелиться, встать на ноги… Да и зачем? Какой смысл? Я всё равно не могу выбраться из этой ледяной могилы… Снова наступает забытье…
…Все магазины были уже закрыты, когда я получил ключ у коменданта дома. Мы с трудом разыскали возле рынка ещё работавшую палатку. В ней не было ничего, кроме клубничной наливки, крабовых консервов и печенья. Я выпросил щербатый гранёный стакан — в палатке торговали газированной водой. Потом мы долго плутали среди заборов, штабелей кирпича и бочек раствора, отыскивая корпус «Е».
Он вырос перед нами неожиданно — громадный, кирпично-красный, с тёмными провалами окон.
В плохо освещённом подъезде стояли неразобранные малярные помосты, пахло олифой. Лифт, упрятанный за серой металлической дверцей, не отозвался на наши призывы.
— На каком этаже твоя квартира? — интересуется Нина.
— Нетрудно подсчитать, — бодро отзываюсь я.
Моя комната в 124-й квартире. Нумерация в подъезде начинается с 88-й. Считая, что на каждом этаже по четыре квартиры… 124-я оказывается на девятом.
— Лифт, вероятно, скоро включат.
— Посмотрим, — сухо отзывается Нина.
Мы поднимаемся по запачканной краской лестнице мимо одинаковых этажей, одинаковых тёмно-коричневых дверей с одинаковыми стеклянными глазками номеров. Между четвёртым и пятым этажами уже кто-то нацарапал на стене: «Вовка + Светка = Любовь».
Нина шумно возмущается. Она достаёт платок и начинает стирать надпись. Она не может допустить подобного кощунства в нашем новом доме. В результате платок выбрасывается, а надпись остаётся. На лестнице полумрак. Я целую Нину.
— Сумасшедший! В подъезде на пороге собственной квартиры!
Это странно звучит — «собственная квартира» — после стольких месяцев скитаний в поисках уединения по скверам и станциям метро.
124-я квартира оказывается выше всех, под самой крышей. К ней ведут ещё три ступеньки вверх.
Я достаю ключ. И тут только замечаю, что на привязанной к нему деревянной бирке выведена химическим карандашом цифра 24 — комендант дал мне ключ не от той квартиры.