И чего же бояться? Неужели шума колес, подвозящих хлеб насущный толпе голодной и полуодетой? Не запрещают же у нас, для того чтоб не беспокоить лирическую негу, молотить хлеб.
Созерцательные натуры будут всегда, везде; им будет привольнее в думах и тиши, пусть ищут они себе тогда тихого места; кто их будет беспокоить, кто звать, кто преследовать? Их ни гнать, ни поддерживать никто не будет. Я полагаю, что несправедливо бояться улучшения жизни масс, потому что производство этого улучшения может обеспокоить слух лиц, не хотящих слышать ничего внешнего Тут даже самоотвержения никто не просит, ни милости, ни жертвы. Если на торгу шумно, не торг перенесть следует, а отойти от него. Но журналы всюду идут следом, — кто же из созерцательных натур зависит от premier-Pans или premier-Londres?[604]
Вот видите, если вместо свободы восторжествует антиматериальное начало и монархический принцип, тогда укажите нам место, где нас не то что не будут беспокоить, а где нас не будут вешать, жечь, сажать на кол — как это теперь отчасти делается в Риме и Милане, во Франции и России.
Кому же следует бояться? Оно, конечно, смерть не важна sub specie aeternitatis[605], да ведь с этой точки зрения и все остальное не важно.
Простите мне, п. с., откровенное противуречие вашим словам и подумайте, что мне было невозможно иначе отвечать.
Душевно желаю, чтоб вы хорошо совершили ваше путешествие в Ирландию".
Этим и окончилась наша переписка.
Прошло два года. Серая мгла европейского горизонта зарделась заревом Крымской войны, мгла от него стала еще черней, и вдруг середь кровавых вестей, походов и осад читаю я в газетах, что там-то, в Ирландии, отдан под суд rйvйrend Father Wladimir Petcherine, native of Russia[606] за публичное сожжение на площади протестантской библии. Гордый британский судья, взяв в расчет безумный поступок и то, что виноватый — русский, а Англия с Россией в войне, ограничился отеческим наставлением вести себя впредь на улицах благопристойно…
Неужели ему легки эти вериги… или он часто снимает граненую шапку и ставит ее устало на стол?
ГЛАВА VII. И. ГОЛОВИН
Несколько дней после обыска у меня и захвата моих бумаг, во время июньской битвы, явился ко мне в первый раз И. Головин — до того известный мне по бездарным сочинениям своим и по чрезвычайно дурной репутации сварливого и дерзкого человека, которую он себе сделал. Он был у Ламорисиера, хлопотал, без малейшей просьбы с моей стороны, о моих бумагах, ничего не сделал и пришел ко мне пожать скромные лавры благодарности и, пользуясь тем, втеснить мне свое знакомство.
Я сказал Ламорисиеру: "Генерал, стыдно надоедать русским республиканцам и оставлять в покое агентов русского правительства". — "А вы знаете их?" спросил меня Ламорисиер. "Кто их не знает!" — "Nommez les, nommez les"[607]. "Ну, да Яков Толстой и генерал Жомини". — "Завтра же велю у них сделать обыск". — "Да будто Жомини русский агент?" — спросил я. "Ха, ха, ха! Это мы увидим теперь".
Вот вам человек.
Рубикон был перейден, и, что я ни делал, чтобы воздержать дружбу Головина, а главное, его посещения, — все было тщетно. Он раза два в неделю приходил к нам, и нравственный уровень нашего уголка тотчас понижался — начинались ссоры, сплетни, личности. Лет пять спустя, когда Головин хотел меня додразнить до драки, он говорил, что я его боюсь; говоря это, он, конечно, не подозревал, как давно я его боялся до лондонской ссоры.
Еще в России я слышал об его бестактности, о нецеремонности в денежных отношениях. Шевырев, возвратившись из Парижа, рассказывал о процессе Головина с лакеем, с которым он подрался, и ставил это на счет нас, западников, к числу которых причислял Головина. Я Шевыреву заметил, что Запад следует винить только в том, что они дрались, потому что на Востоке Головин просто бы поколотил слугу и никто не говорил бы об этом.
Забытое теперь содержание его сочинений о России еще менее располагало к знакомству с ним. Французская риторика, либерализм Роттековой школы, pеle-mеle[608] разбросанные анекдоты, сентенции, постоянные личности и никакой логики, никакого взгляда, никакой связи. Погодин писал рубленой прозой — а Головин думал рублеными мыслями.
Я миновал его знакомство донельзя. Ссора его с Бакуниным помогла мне. Головин поместил в каком-то журнале дворянски-либеральную статейку, в которой помянул его. Бакунин объявил, что ни с русским дворянством, ни с Головиным ничего общего не имеет.
Мы видели, что далее Июньских дней я не пролавировал в моем почетном незнакомстве.
Каждый день доказывал мне, как я был прав. В Головине соединилось все ненавистное нам в русском офицере, в русском помещике, с бездною мелких западных недостатков, и это без всякого примирения, смягчения, без выкупа, без какой-нибудь эксцентричности, каких-нибудь талантов или комизмов. Его наружность vulgar, провокантная и оскорбительная, принадлежит, как чекан, целому слою людей, кочующих с картами и без карт по минеральным водам и большим столицам, вечно хорошо обедающих, которых все знают, о которых всё знают. кроме двух вещей: чем они живут и зачем они живут. Головин — русский офицер, французский bretteur, hвbleur[609], английский свиндлер[610], немецкий юнкер и наш отечественный Ноздрев, Хлестаков in partibus infigelium[611].
Зачем он покинул Россию, что он делал на Западе, — он, так хорошо шедший в офицерское общество своих братии, им же самим описанных? Сорвавшись с родных полей, он не нашел центра тяжести. Кончив курс в Дерптском университете, Головин был записан в канцелярию Нессельроде. Нессельроде ему заметил, что у него почерк плох, Головин обиделся и уехал в Париж. Когда его потребовали оттуда, он отвечал, что не может еще возвратиться, потому что не кончил своего "каллиграфического образования". Потом он издал свою компиляцию "La Russie sous Nicolas"[612], в которой обидел пуще всего Николая тем, что сказал, что он нет пишет се. Ему велели ехать в Россию — он не поехал. Братья[613] его воспользовались этим, чтобы посадить его на Антониеву пищу — они посылали ему гораздо меньше денег, чем следовало. Вот и вся драма.
У этого человека не было ни тени художественного такта, ни тени эстетической потребности, никакого научного запроса, никакого серьезного занятия. Его поэзия была обращена на него самого, он любил позировать, хранить apparence[614]; привычки дурно воспитанного барича средней руки остались в нем на всю жизнь, спокойно сжились с кочевым фуражированием полуизгнанника и полубогемы.
Раз в Турине я застал его в воротах Hфtel Feder с хлыстиком в руке… Перед ним стоял савояр[615], полунагой и босой мальчик лет двенадцати, Головин бросал ему гроши и за всякий грош стегал его по ногам; савояр подпрыгивал, показывая, что очень больно, и просил еще. Головин хохотал и бросал грош. Я не думаю, чтоб он больно стегал, но все же стегал — и это могло его забавлять? После Парижа мы встретились сначала в Женеве, потом в Ницце. Он был тоже выслан из Франции и находился в очень незавидном положении[616], Ему решительно нечем было жить, несмотря на тогдашнюю. баснословную дешевизну в Ницце… Как часто и горячо я желал, чтоб Головин получил наследство или женился бы на богатой… Это бы мне развязало руки.
604
передовых статей парижских или лондонских газет (франц.).
605
с точки зрения вечности (лат.).
606
преподобный отец Владимир Печерин, родом русский (англ).
607
Назовите их, назовите их (франц).
608
как попало (франц).
609
бахвал (франц.).
610
мошенник (от англ. Swindier).
611
в стране неверных (лат).
612
"Россия под Николаем" (франц.).
613
A propos <по поводу (франц.)> его братии. Один из них, кавалерийский генерал, бывший в особой милости Николая, потому что отличился 14 декабря офицером, приехал к Дубельту со следующим вопросом: "Умирающая мать, — говорил он, — написала несколько слов на прощанье сыну Ивану… тому… несчастному… Вот письмо… Я, право, не знаю, что мне делать?" — Снести на почту, — сказал, любезно улыбаясь, Дубельт. (Прим. А. И. Герцена.)
614
внешнее приличие (франц.).
615
чистильщик (от франц. savoyard).
616
Французская полиция не могла ему простить одну проделку. В начале 1849 была небольшая демонстрация. Президент, то есть Наполеон III, объезжал верхом бульвары. Вдруг Головин продрался к нему и закричал: "Vive la Rйpublique" и "A bas les ministres" "Да здравствует республика" и "Долой министров" (франц.)>. "Vive le Rйpublique!" — пробормотал Наполеон. "Et les ministres?" — "On les changera!" ("A министры?" — "Их сменят!" (франц.)). Головин протянул ему руку. Поошло дней пять, министры остались, и Головин напечатал в "Rйforme" свою встречу с прибавлением, что так как президент не исполнил обещания, то он берет назад свое рукожатье (il retire sa poignйe de main). Полиция промолчала и выслала его, несколько месяцев спустя, придравшись к 13 июню. (Прим. А. И. Герцена.)