На следующей станции та же история с платьем, и так Про тормошил его до самой границы. Чтоб утешить этого мученика шпионства, на него было обращено особое монаршее внимание и его, наконец, сделали частным приставом.
На третий день после моего приезда в Петербург дворник пришел спросить от квартального, "по какому виду я приехал в Петербург?" Единственный вид, бывший у меня, — указ об отставке, был мною представлен генерал-губернатору при просьбе о пассе. Я дал дворнику билет, но дворник возвратился с замечанием, что билет годен для выезда из Москвы, а не для въезда в Петербург. С тем вместе пришел полицейский с приглашением в канцелярию обер-полицмейстера. Отправился я в канцелярию Кокошкина (днем освещенную лампами!); через час времени он приехал. Кокошкин лучше других лиц того же разбора выражал царского слугу без дальних видов, чернорабочего временщика без совести, без размышления, — он служил и наживался так же естественно, как птицы поют.
Перовский сказал Николаю, что Кокошкин сильно берет взятки.
— Да, — отвечал Николай, — но я сплю спокойно, зная, что он полицмейстером в Петербурге.
Я посмотрел на него, пока он толковал с другими… какое измятое, старое и дряхло-растленное лицо; на нем был завитой парик, который вопиюще противуречил опустившимся чертам и морщинам.
Поговоривши с какими-то немками по-немецки и притом с какой-то фамильярностью, показывавшей, что это старые знакомые, что видно было и из того, что немки хохотали и шушукались, Кокошкин подошел ко мне и, смотря вниз, довольно грубым голосом спросил:
— Ведь вам высочайше запрещен въезд в Петербург?
— Да, но я имею разрешение.
— Где оно?
— У меня.
— Покажите — как же вы это второй раз пользуетесь тем же разрешением?
— Как во второй раз?
— Я помню, что вы приезжали.
— Я не приезжал.
— И какие это у вас дела здесь?
— У меня есть дело к графу Орлову.
— Что же, вы были у графа?
— Нет, но был в Третьем отделении.
— Видели Дубельта?
— Видел.
— А я вчера видел самого Орлова, он говорит, что никакого разрешения вам не посылал.
— Оно у вас в руках.
— Бог знает, когда это писано, и время прошло.
— Впрочем, странно было бы с моей стороны приехать без позволения и начать с визита генералу Дубельту.
— Коли не хотите хлопот, так извольте отправляться назад, и то не дальше, как через двадцать четыре часа.
— Я вовсе не располагался пробыть здесь долго, но мне нужно же подождать ответ графа Орлова.
— Я вам не могу позволить, да и граф Орлов очень недоволен, что вы приехали без позволения.
— Позвольте мне мою бумагу, я сейчас поеду к графу.
— Она должна остаться у меня.
— Да ведь это письмо ко мне, на мое имя, единственный документ, по которому я здесь.
— Бумага останется у меня, как доказательство, что вы были в Петербурге. Я вам серьезно советую завтра ехать, чтоб не было хуже.
Он кивнул головой и вышел. Вот тут и толкуй с ними.
У старика генерала Тучкова был процесс с казной. Староста его взял какой-то подряд, наплутовал и попался под начет. Суд велел взыскать деньги с помещика, давшего доверенность старосте. Но доверенности на этот предмет вовсе не было дано, Тучков так и отвечал. Дело пошло в сенат, сенат снова решил: "Так как отставной генерал-лейтенант Тучков дал доверенность… то…" На что Тучков опять отвечал: "А так как генерал-лейтенант Тучков доверенности на этот предмет не давал, то…" Прошел год, снова полиция объявляет с строжайшим подтверждением: "Так как генерал-лейтенант… то…", и опять старик пишет свой ответ. Не знаю, чем это интересное дело кончилось. Я оставил Россию, не дождавшись решения.
Все это вовсе не исключение, а совершенно нормально. Кокошкин держит в руках бумагу, в достоверности которой не сомневается, на которой стоит No и число для легкой справки, в которой написано, что мне разрешается приезд в Петербург, и говорит: "А так как вы приехали без позволения, то отправляйтесь назад", и бумагу кладет в карман.
Чаадаев действительно прав, говоря об этих господах: "Какие они все шалуны!"
Я поехал в III отделение и рассказал Дубельту, что было. Дубельт расхохотался.
— Как это они вечно все перепутают! Кокошкин доложил графу, что вы приехали без позволения, граф и сказал, чтоб вас выслали, но я потом объяснил дело; вы можете жить сколько хотите, я сейчас велю написать в полицию. Но теперь об вашем деле, граф не думает, чтоб полезно было просить вам позволение ехать за границу. Государь вам два раза отказал, последний раз по просьбе графа Строгонова; если он откажет в третий раз, то в это царствование вы уж, конечно, не поедете к водам.
— Что же мне делать? — спросил я с ужасом, так мысль путешествия и воли обжилась в моей груди.
— Отправляйтесь в Москву; граф напишет генерал-губернатору частное письмо о том, что вы желаете для здоровья вашей супруги ехать за границу, и спросит его, заметив, что знает вас с самой лучшей стороны, думает ли он, что можно с вас снять надзор? На такой вопрос нечего отвечать, кроме "да". Мы представим государю о снятии надзора, тогда берите себе паспорт, как все другие, и с богом к каким хотите водам.
Мне казалось все это чрезвычайно сложным, и даже просто уловкой, чтоб отделаться от меня. Отказать мне они не могли, это навлекло бы на них гонение Ольги Александровны, у которой я бывал всякий день. Однажды уехавши из Петербурга, я не мог еще раз приехать; переписываться с этими господами — дело трудное. Долю моих сомнений я сообщил Дубельту; он начал хмуриться, то есть еще больше улыбаться ртом и щурить глазами.
— Генерал, — сказал я в заключение, — не знаю, а мне даже не верится, что до государя дошло представление Строгонова.
Дубельт позвонил и велел подать "дело" обо мне и, ожидая его, добродушно сказал мне:
— Граф и я, мы предлагаем вам тот путь для получения паспорта, который мы считаем вернейшим; ежели у вас есть средства более верные, употребите их; вы можете быть уверены, что мы вам не помешаем.
— Леонтий Васильевич совершенно прав, — заметил какой-то гробовой голос; я обернулся, возле меня стоял еще более седой и состарившийся Сахтынский, который принимал меня пять лет тому назад в том же III отделении. — Я вам советую руководствоваться его мнением, если хотите ехать.
Я поблагодарил его.
— А вот и дело, — сказал Дубельт, принимая толстую тетрадь из рук чиновника (что бы я дал — прочесть ее всю! В 1850 году я видел в кабинете Карльемой "досье" в Париже; интересно было бы сличить), порывшись в ней, он мне ее подал раскрытую, это была докладная записка Бенкендорфа вследствие письма Строгонова, просившего мне разрешение ехать на шесть месяцев к водам в Германию. На поле было крупно написано карандашом "рано", по карандашу было проведено лаком, внизу написано было пером: "рукою е. и. в. написано рано. Граф А. Бенкендорф".
— Верите теперь? — спросил Дубельт.
— Верю, — отвечал я, — и так верю вашим словам, что завтра же еду в Москву.
— Да вы, пожалуй, погуляйте у нас, полиция теперь вас беспокоить не будет, а перед отъездом заезжайте, я велю вам показать письмо к Щербатову, Прощайте, bon voyage[373], если не увидимся.
— Счастливого пути, — прибавил Сахтынский.
Мы расстались, как видите, приятельски.
Приехав домой, я нашел приглашение от частного пристава, кажется II Адмиралтейской части. Он меня спрашивал, когда я выезжаю.
— Завтра вечером.
— Помилуйте, да, кажется, я думал… генерал говорил, сегодняшнего числа. Его превосходительство, конечно, отсрочит, но позвольте быть удостоверену?
— Можете, можете; кстати, дайте мне билет.
— Я его напишу в части и пришлю часа через два. В — каком заведении изволите ехать?
— В Серапинском, если найду место.
— И прекрасно, а в случае, если места не найдете, благоволите сообщить.
373
счастливого пути (франц.).