Руди встал.
— Нет, Ева. Мы не можем утверждать этого. Возможно, Вольф хотел этого, но…
— Вы же тоже слышали о таком!
— Да, конечно… Из слухов… Ева, возьми себя в руки и послушай, что я тебе скажу. Тебе следует соблюдать осторожность. Вольф становится все более безжалостным. Боюсь даже и подумать, насколько далеко он может зайти…
— Мне наплевать, что он сделает со мной! Как вы не понимаете? Вольф убил моего малыша!
— Успокойся. Это только твои предположения, но Вольфа следует…
— Убить! Вот чего он заслуживает!
Андреас быстро шел на поправку и к февралю 1941 года уже вернулся в свой батальон, который по-прежнему дислоцировался во французском Гранвилле. Однако уже в апреле его 6-я пехотная дивизия была включена в состав 9-й армии Вермахта и переброшена в Восточную Пруссию. Там Андреас получил письмо от двоюродного брата Герды Фольк, Гельмута фон Ландека, в котором тот приглашал солдата приехать к ним в гости подышать свежим деревенским воздухом.
Выпросив у командира батальона двухдневную увольнительную, Андреас первым же утренним поездом отправился вглубь бывшей Польши. Выйдя на станции Тарнова — города, в котором полгода назад отступающие поляки убили три четверти немецкого населения, — он увидел, что вокзал до сих пор увешан траурными немецкими флагами. Андреаса на перроне встретил высокий светловолосый мужчина с длинными, закрученными усами.
— Добро пожаловать, сержант Бауэр! Хайль Гитлер!
Одетый в полевую униформу Андреас, сняв фуражу пожал Гельмуту руку. Рукопожатие фон Ландека было таким же волевым, как и его подбородок.
— Рад познакомиться с вами, — сказал Андреас.
Гельмут провел гостя к ожидающему их такси; «Ситроен Тракшн Авант» 1937 года выпуска. Нырнув в машину, они промчались по улицам Тарново и вскоре выскочили на бесцветные поля, еще не успевшие покрыться весенней зеленью. После получасовой поездки, прошедшей в разговорах о жизни в Вайнхаузене и воздушных боях над Германией, такси остановилось у одноэтажного дома, наспех построенного возле развалин большого коттеджа. Гельмут провел Андреаса в маленькую гостиную.
— Этот дом принадлежал фон Ландекам в нескольких поколениях, — сказал Гельмут, глядя в окно на груды кирпичей. — Мы сопротивлялись, но польское правительство все-таки отобрало его у нас три года назад. Это было частью их политики «дегерманизации». Если бы поляки не применили силу, то мы бы могли еще долго продержаться.
Андреас отметил, что в голосе Гельмута не было горечи. Очевидно, проявлять подобные эмоции он считал ниже своего достоинства.
— Хотите пива?
— Не откажусь. — Андреас сел на старый деревянный стул.
— Мы с женой убежали в один из приграничных лагерей для беженцев, — Гельмут налил пиво в две высокие кружки. — Нас там набилось около ста тысяч, и каждый день прибывали все новые беженцы.
— Я слышал о таких лагерях, — отхлебнув пива, Андреас взял со стола фотографию в рамке. — Ваша жена?
Глаза Гельмута сразу же покраснели.
— Да. Моя дорогая Ида. Она умерла 30 ноября 1939-го… В тот самый день, когда русские напали на Финляндию. — Гельмут пригубил пиво. — Жаль, что мы не уничтожили этих животных в 1917-м.
— Примите соболезнования.
— Моя Ида была так счастлива вернуться на нашу ферму, хотя здесь и не осталось ничего, кроме обугленных руин, — голос Гельмута стал жестким. — Она пела и смеялась, а получив письмо от своего брата, — плакала от радости. Он умудрился выжить в тех вагонах для скота, в которые поляки утрамбовали нас после вторжения Рейха. Его увезли на восток, но Вермахт наступал с такой невероятной скоростью, что их поезд успели перехватить до того, как их расстреляли. Ида надеялась, что наш сын тоже скоро вернется, но однажды нам сообщили, что поляки замучили его во время пешего перехода на восток. Услышав об этом, Ида легла на кровать и умерла.
Андреас не знал, что сказать. Гельмут посмотрел в маленькое окно, по стеклу которого стекали капли только что начавшегося дождя. Сделав большой глоток пива, он взял свои эмоции под контроль.
— Ну да ладно, не будем о грустном. Мой повар приготовил отличный обед, и у меня есть для вас сюрприз.
— Сюрприз?
Гельмут достал из кармана какие-то билеты.
— Да. Сегодня вечером мы идем в кино на «Голубого ангела». В Рейхе этот фильм, наверное, уже считают старым, но для нас он — новый. Надеюсь, вы его не смотрели?
— Нет. — Андреас увидел, что его ответ очень обрадовал Гельмута.
— Превосходно! А после обеда я кое-что вам покажу.
Глава 24
«Сегодня, как и в прошлом, Церковь знает, что Бог возложил на нее ответственность направлять народ на борьбу с большевизмом — с этим ужасным ядом, разрушающим любой достойный порядок и всякую человечность. Церковь — на стороне каждого, кто ревностен в этой борьбе».
По пути в кинотеатр Андреас кипел внутри. Как Гельмут и обещал, после обеда он действительно приготовил сюрприз. Это было письмо от дяди Евы, Руди, подтверждающее наихудшие опасения Андреаса. В нем было сказано о жестоком обращении Вольфа с Евой, о том, как он ударил Ганса Бибера, и о подозрениях в отношении его военных преступлений. Руди также подал выдержку из заявления Вольфа к администрации больницы Хадамара и выразил опасение, что если Вольфа не остановить, то его безумие перейдет все границы.
«Не думаю, что преувеличу, если скажу, что твой брат показал себя способным на ужасные вещи. Поэтому я уверен, что Ева в не меньшей опасности, чем другие невинные жертвы, оказавшиеся на его пути». Признав свою неспособность побудить к действию влиятельных покровителей Вольфа, Руди в завершение письма предложил Андреасу подумать над тем, как ему образумить своего брата.
— Я знаю суть письма, — сочувственно сказал Гельмут. — Именно поэтому я тебя и пригласил. Извини, что мне пришлось пойти на хитрость, но Ева — часть моей семьи.
— Руди мог бы отправить это письмо мне напрямую, — ответил Андреас после небольшой паузы.
Проигнорировав это замечание, Гельмут начал рассказывать историю.
— Когда-то у меня был породистый конь. Он начал кусаться, будучи жеребенком. Моя жена решила, что это — признак сильного характера. Когда жеребцу был год, он сильно укусил за руку моего конюха. Жена сказала, что тот, наверное, спровоцировал животное. Но однажды конь укусил саму Иду. Она хотела пристрелить его на месте. Я, конечно же, не позволил ей, а просто хорошенько огрел жеребца по носу резиновым шлангом. Он должен был понять, что переступил предел дозволенного…
Андреас молча смотрел в окно такси, вспоминая Вайнхаузен и письма от Линди, в которых она говорила почти то же самое, что и Руди. Раньше Андреас считал, что Линди, учитывая ее неприязнь к Вольфу, преувеличивает, теперь же он понял, что просто не хотел поверить ей, потому что это освобождало его от необходимости что-либо предпринимать.
— Значит, однажды мне придется врезать Вольфу резиновым шлангом по лицу.
Гельмут вздохнул. В этот момент такси остановилась у тротуара.
— Поступай, как тебе подсказывает сердце.
Андреас взглянул на дождливую темноту за окном.
— И еще одно, мой друг, — Гельмут, взявшись за ручку дверцы, остановился. — Руди смог организовать увольнительную для твоего брата. Вольф сейчас ожидает возле кинотеатра.
Андреаса словно пронзило током. Он выглянул в залитое дождем окно на улицу перед кинотеатром, освещенную тусклым светом фонарей, бликами мерцающих в лужах. Гельмут указал на солдата в кожаном плаще, который, прихрамывая, прохаживался перед окнами кинотеатра. Зал за окнами был заполнен немецкими офицерами с дамами.
— Да, я вижу его.
Сделав глубокий вдох, Андреас резко открыл дверцу и, выпрыгнув на тротуар, окликнул брата. Вольф резко обернулся.