Рождество 1938 года для Евы Кайзер действительно прошло превосходно. Получив двухнедельную увольнительную из своего нового гарнизона в Майнце, Вольф 18 декабря появился на пороге своего дома с тремя большими картонными коробками в руках. Решив не дожидаться сочельника, он, поцеловав жену, чуть ли не на пороге помог ей распаковать его рождественский подарок. Внутри коробок оказался полный сервиз из голубого дельфтского фаянса на двенадцать персон. Хотя Ева никогда не любила дельфтский фаянс, она изобразила восторг. Все-таки Вольф позаботился о том, чтобы купить ей подарок. Ева благодарно, хотя и не без некоторой опаски, обняла мужа.
Следующие несколько вечеров они провели в кругу друзей, распевая песни за столом, заставленным тортами и печеньем. Видя, что Вольф обращается с ней по-доброму, Ева смягчилась. Надеясь, что эта перемена в его отношении — искренняя, она и сама относилась к нему сердечно, не нарушая праздничной гармонии. Даже саму себя Ева начала воспринимать лучше.
Вечер пятницы они провели вместе с Гюнтером и Линди на их ферме на окраине Хорхайма — деревушки примерно в двух километрах от Вайнхаузена. Ужин получился превосходным, однако Ева не могла думать ни о чем другом, кроме приближающегося сочельника.
И вот, наконец, этот день настал. В назначенное время Ева с волнением завела патефон и опустила иглу на пластинку с рождественской песней. Затем, подведя заинтригованного мужа к светящейся огнями елке, она ровно в 6:00, когда ее отец ударил в церковные колокола, зазвонила в собственный серебряный колокольчик — тот самый, который ей подарили в то ужасное Рождество много лет назад. Конечно, радостные дети на этот звон пока что не выбежали, но зато у Евы был подарок для мужа. Она взяла Вольфа за руку. В ее радостных глазах плясали огоньки свечей.
— Вольф… Ты станешь отцом.
Ошеломленный Вольф, радостно воскликнув, заключил Еву в объятия и со смехом оторвал ее от пола. Переполненный счастьем, он закружил жену по гостиной, словно на балу. Позже, войдя с ней под руку в заполненную людьми церковь, он шагал по проходу в своей униформе, как гордый петух, бахвалясь радостной новостью перед каждым встречным.
На сияющую Еву со всех сторон сыпались поздравления. Увидев, как счастлив Вольф, она вновь почувствовала себя в безопасности. Исполненная радужных надежд, Ева села рядом с мужем на скамью, и через минуту они вместе со всем собранием запели рождественский гимн. Еве казалось, что у нее над головами парят ангелы. Подняв лицо на висящий над алтарем крест, она вновь ощутила, что любима Богом. По спине Евы пробежали мурашки. Ее мир вдруг снова стал целостным.
Детский хор запел песню «Роза» на слова Лютера.
Ева закрыла глаза, представляя, как ее будущий ребенок, одетый в маленькую мантию, распевает песни в церкви отца. Она улыбнулась, сожалея, что не может прикоснуться к бабушкиному ожерелью. Ева очень надеялась, что ее подарок принес Дженни благословение.
Слушая короткую проповедь отца, она взяла Вольфа за руку. Прочитав отрывок из Евангелия от Луки, Пауль Фольк обратился со словами ободрения к общине.
— Младенец Христос — это воплощение Истины, — сказал он в завершение. — Его прикосновение открывает глаза. Его Слово приносит надежду. Его крест открывает исцеление, примирение с Богом и целостность. — Он посмотрел на Еву. — Пусть же каждая новая жизнь напоминает нам о любви и прощении Христа, ибо только в Нем одном, возлюбленные, мы обретаем силу начать все с начала Аминь.
Люди начали в торжественной тишине передавать по рядам огонь — от свечи к свече. В зале выключили свет, орган умолк, и в мягком сиянии четырехсот огоньков жители Вайнхаузена тихо запели «Тихая ночь, дивная ночь».
Ева опять закрыла глаза. Звуки песни наполняли ее душу покоем и теплом. Оставив на эти несколько мгновений весь мир в стороне, Ева позволила своему сердцу поплыть в тихих потоках музыки. Она улыбалась и пела вместе со всем собранием. Открыв глаза, Ева взглянула на Вольфа, а потом — на своего отца Она заметила, что лицо Ганса Бибера обращено к небесам, а Оскар Оффенбахер улыбается. Это действительно был достойный уважения человек. За все эти годы Оскар так никому и не выдал секрет Линди. Сама Линди вместе с Гюнтером и дочерьми сидела на балконе. На эту семью всегда было приятно смотреть.
Вдруг Ева вспомнила об Андреасе. Где он был в этот момент? Как встречал Рождество: в одиночестве или с друзьями? А может, — с какой-нибудь хорошенькой девушкой? К горлу Евы подкатил комок, и петь она больше не могла.
31 декабря 1938 года Ева, сидя в обнимку с Вольфом у радиоприемника, слушала Фюрера, благодарившего Бога за Его благословения для Третьего Рейха Германии. «Нет сомнения, что все это — заслуга Господа Бога, — эмоционально провозглашал Гитлер. — Однако инструментом, доводящим Его дело до совершенства, стал национал-социализм!»
На следующее утро Ева уложила в вещмешок мужа пару ржаных булочек и несколько бутербродов с ветчиной и сыром. Вольф передал ей какую-то записку.
— Держи. Выберешь имя из этого списка.
Ева пробежала по листку глазами.
— Ты так уверен, что будет мальчик?
— Конечно! И никак иначе! Рожать девочек предоставим Гюнтеру, — засмеялся Вольф.
Ева поморщила нос.
— Но эти имена — просто ужасные. Почему бы не назвать его Даниэлем в честь моего брата?
— Ну уж нет. Ты хочешь, чтобы я назвал своего сына еврейским именем? Ни за что. Фюрер хочет, чтобы будущее Германии было наполнено хорошими арийскими именами.
— Я согласна, но… Аларих, Кнут, Факсон… Что это за имена!
— А мне нравятся.
Ева покачала головой.
— Я еще могу согласиться на Гуннара или Удо, но…
Вольф поцеловал Еву в щеку.
— В общем, подумай. Я опять приеду домой где-то в конце июля. Будет годовщина с того момента, как Фюрер возглавил партию, и, я слышал, что нам могут дать несколько дней отпуска.
Ева кивнула.
— Чудесно. Мне как раз рожать где-то в середине июля.
— На этот раз будь осторожнее. С лестниц больше не падай. — Вольф взял Еву за руку. — Договорились?
— Договорились, — сказала она со вздохом. Выйдя вместе с мужем в прихожую, Ева прислонилась к стене, наблюдая за его последними приготовлениями. Вольфу очень шла униформа. Со своими светлыми волосами и голубыми глазами он был настоящим образцом арийского солдата. У Евы промелькнула мысль, что Вольф как будто сошел с плакатов, расклеенных по всему Вайнхаузену.
Остановившись в своих высоких черных сапогах. У шкафа, он надел свою серую шинель, водрузил на голову фуражку и, поцеловав жену, направился к двери.
— И еще одно… — обернулся он на пороге. — Где-то месяца через два Андреас должен приехать домой. Он написал мне и сказал, что не имеет к тебе никакого интереса и надеется, что ты тоже не будешь искать с ним встречи.
От благодушного настроения Евы не осталось и следа. Вольф тотчас перестал казаться ей привлекательным.
— Тебе не нужно беспокоиться об этом, Вольф. И никогда не нужно было.
— Это тебе следует беспокоиться, а не мне. Если я узнаю, что вы встречались, я убью вас обоих.
По телу Евы пробежал холодок. Вольф сказал это, как что-то совершенно обыденное. Сердце Евы оборвалось. Она поверила ему, а он опять оказался оборотнем. Холодно взглянув на нее, Вольф открыл дверь и вышел из дома.
Сидя в одиночестве туманным зимним вечером 30 января 1939 года, Ева вращала ручку подаренного правительством радиоприемника, настраиваясь на трансляцию речи Фюрера. В последние месяцы все происходящее в стране вызывало у нее какое-то странное чувство, которое она не могла точно сформулировать. С одной стороны, жизнь текла без каких-либо трудностей. Это могли сказать о себе все знакомые Евы. Народ пребывал в эйфории, иногда выходящей за рамки разумного. Может, это беспокоило Еву? Или же то, что дисциплина и порядок, восстановленные во всех сферах жизни, порой имеют чересчур жесткие рамки?