— Кажется, у вас есть чувство юмора, — ответил он, понижая голос и делая вид, будто подозрительно оглядывается по сторонам.
Я понял, что все это он проделывает с чисто провокационной целью.
— Я никогда не нахожу ничего смешного в обычаях и правилах, установленных в какой-нибудь стране. Сюда я приехал как ученый, а не как политический обозреватель или корреспондент Ассошиэйтед Пресс. Существуют племена, в которых хозяин дома, приютивший на ночь чужого человека, кладет его в постель с собственной женой или дочерью. В японских гостиницах горничные купают постояльцев. Я не вижу в этих обычаях ничего смешного.
— Вы, должно быть, начитались всякой всячины о нашей стране? Некоторые слухи преувеличены, но в целом, в общих чертах…
— Поверьте, — ответил я, — меня гораздо больше интересует культура, существовавшая до Колумба. Три тысячи лет назад тоже были политики и тираны, совершались убийства из-за угла и заключались военные союзы, на сцене появлялись завоеватели, честолюбивые генералы и ограниченные правители. И что от них осталось? Ничего. Со времен же культуры тотомаков сохранились великолепные скульптуры, ничуть не изменившиеся за тридцать веков. А что осталось от культуры гитлеризма? Мусор, барахло. И именно по ним будут когда-нибудь оценивать его время.
— Все это верно. Однако, судя по вашим словам, вы намекаете, что от эры Трухильо тоже останется один мусор.
— Я не знаю вашего современного искусства.
— Наши произведения искусства и смотреть противно, и читать невозможно. Верно?
Он, несомненно, пытался меня спровоцировать. Я ответил:
— Это ваше внутреннее дело. Наш президент не вмешивается в искусство, потому что разбирается в нем не больше, чем обычный дилетант. Он и не пытается выступать в роли эксперта: у него нет никакого желания стать посмешищем.
— А Трухильо стал посмешищем. Вы это хотели сказать?
— Я хотел сказать и повторяю беспрерывно с самого начала нашей интересной беседы, что меня занимает исключительно существовавшая до Колумба цивилизация, охватывающая культуру стольких различных родов, племен и народов, что даже пятисот лет жизни не может хватить для ее познания. У меня нет времени заниматься политикой или рыться в необъятной свалке современного искусства. Только это я и хотел сказать.
Из Управления полиции они поехали на черном «паккарде» на Пласа-дель-Конгрессо и остановились в боковой улице. Полицейскому, стоящему там на посту, велели отойти. На Пласа-дель-Конгрессо жила Моника Гонсалес, и из ее квартиры гитарист с квадратной челюстью должен был привести Мерфи. Но прошел час, а Мерфи все не было.
Шофер, не переставая, ругался: слишком долго приходится ждать. Тапурукуара только усмехался. Всем этим людям, с которыми он работал, никогда не хватало времени, вечно они спешили. Куда? Зачем? Вот он при любых обстоятельствах оставался совершенно спокойным, никогда не выходил из себя. Человеку, который знал так много, как он, не могло быть скучно. И Тапурукуара снова и снова принимался систематизировать события, отбрасывая подробности, потерявшие с годами значение.
— Такому старику, как ты, — сказал шофер, — всегда все безразлично. Вот ты и можешь спокойно ждать.
Ему действительно все было настолько безразлично, что он даже не счел нужным ответить шоферу. Он сидел возле него, завернувшись в грубое одеяло, и предавался размышлениям…
Он был старый, как мир, и, как говорил о нем полковник Аббес, не менее растленный. Но он был кем-то, он мог бы быть сегодня вождем своего племени, если бы оно существовало. Аббес же был никем, и лишь доминиканский режим сделал его кем-то, дав ему деньги и власть над людьми. Только таким образом Трухильо получил полную власть над Аббесом, превратив его в фанатичного приверженца «божества».
А Тапурукуара знал, как генералиссимус стал божеством.
— Их еще нет, — сказал шофер. — Так и ночь кончится, а они не придут. В карты небось играют, или еще чем занимаются… Может, ты их оттуда вытянешь?
Тапурукуара не шевельнулся. Он думал о том, как создавалось божество.
…24 октября 1891 года на южном берегу острова в нищей деревушке Сан-Кристобаль, названной впоследствии вторым Вифлеемом, родился Рафаэль Леонидас Трухильо и Молина. Он был четвертым из одиннадцати детей доминиканского крестьянина, который промышлял воровством скота, а в конце жизни стал скромным почтовым служащим. От Рафаэля никто не ждал ничего хорошего. Одно время он пас коров, потом отирался в портах, работал ночным сторожем. Шестнадцати лет он научился читать и писать, и тогда отец решил обучить его профессии телеграфиста. Но это занятие пришлось Рафаэлю не по вкусу, и он в течение некоторого времени служил разносчиком телеграмм, пока не попал в тюрьму за подлог. Несколько лет спустя он появился на большой сахарной фабрике в роли начальника частной полиции хозяина.
Рафаэль Леонидас был ровесником Тапурукуары. В 1916 году, когда на Сан-Доминго высадилась американская морская пехота, ему было двадцать пять лет.
Армия США прибыла на остров в соответствии с заключенным в 1907 году с Доминиканской Республикой соглашением, по которому Штаты получили право финансового контроля и организации военной интервенции. Поскольку Республика перед уплатой своих американских долгов сделала кое-где новые займы, появился предлог для оккупации острова. Американцы, на деле заботясь о сохранении собственных капиталовложений, заявили: «Мы пришли научить вас демократии».
А Тапурукуара помнил, как в 1801 году на том же самом острове, окутанном дымом пожаров и залитом кровью, две стоящие лицом к лицу армии бросились в атаку с пением «Марсельезы»…
В 1916 году он поступил в распоряжение капитана Г. С. Кнаппа. Почти в тот же день безработный пастух и бродяга Рафаэль Леонидас Трухильо при посредничестве своего дяди Теодуло Пиньо Шевалье встретился с майором Мак Лином и был принят к нему на службу; в возглавляемых майором карательных экспедициях, действовавших на западе Эспаньолы, он принимал участие в качестве проводника и посредника.
«Трухильо прославился тогда своей жестокостью», — писал много лет спустя американец Уэллес. Тапурукуара знал, какие зверства прославили Рафаэля Леонидаса Трухильо; он был в ту пору агентом капитана Меркля, который установил такой страшный террор, что военным властям пришлось арестовать его за собственноручные убийства. Если бы капитан Меркль не покончил с собой перед началом судебного разбирательства, военному суду ничего не стоило бы дознаться о «подвигах Трухильо»… А Трухильо мог бы кое-что рассказать о самоубийстве капитана в камере… Но это относится к тем фактам, о которых он никогда никому не расскажет.
Тапурукуара доносил американской разведке о ходе многих экспедиций, в которых принимал участие Трухильо. Их целью была не только борьба с партизанскими отрядами, но также вербовка в доминиканскую полицию и армию, которую собирались организовать американцы. Экспедиции порой превращались в открытую борьбу с мирным населением.
В 1919 году Трухильо поступил в военную школу, руководимую американцами. После двух лет обучения он получил звание младшего лейтенанта и прекрасную характеристику от своего начальства. В 1922 году он стал лейтенантом, в 1924 — капитаном. Он тогда служил в Эм Пи, американской военной полиции.
Тапурукуара все еще оставался скромным агентом разведки, когда в 1926 году, в связи с раскрытием заговора против оккупационных властей, Трухильо стал полковником Национальной доминиканской полиции. Тогда и произошло его знакомство с Тапурукуарой. Ум и образованность самоучки-индейца раздражали Трухильо, но его беспощадность и холодная, словно прирожденная жестокость привлекали будущего диктатора.
Следующий год застает Трухильо уже в чине генерала. Проходит еще один год, 1928-й, и Рафаэль Леонидас Трухильо и Молина по предложению старого Орасио Васкеса, первого президента Доминиканской Республики после восьмилетней оккупации острова Соединенными Штатами, становится начальником штаба армии и быстро выдвигается в бригадные генералы. К этому времени ему исполняется тридцать семь лет. Через два года он подставит ножку одряхлевшему президенту.