— Элита! — сказал капитан-артиллерист. — Иноходцы!
Разместились позади и чуть повыше молчаливого, потемневшего лицом Таукэ и Ахмет-ходжи в его непомерном тулупе.
Мы съехали на серый лед озера, капитан пустил коней во весь опор.
Я сидел слева и видел высокие обрывистые берега, изрезанные бухточками и заливами. Обнаженные, то желтые, то скалистые, темные, они плыли мимо вроде бы медленно, не спеша, то приближаясь, то удаляясь от нас. Ощущение быстроты движения создавали снежные наметы на льду. На них сани подскакивали, бухали в сугроб с гудящим барабанным звуком. Мы то и дело меняли курс, словно шли галсами под парусами. Особенно широкие полосы снега капитан объезжал. Под ними ледяной покров озера мог истончиться, расплавленный теплыми глубинными водами под шубой сугроба. Кое-где на ледяной поверхности громоздились торосы, похожие на друзы сверкающих под солнцем кристаллов.
Северный ветер срывался с береговых откосов, будто с трамплина. Порывы били с маха, и видно было, как в тех местах, где они ударяли о поверхность, завивались призрачные белые буруны и смерчи. Изредка напор летящего воздуха бывал настолько силен, что сдувал сани вбок и лошадям приходилось скакать в стороне от них. Мы чувствовали себя под ветром раздетыми, нагими и деревенели.
Вдруг за каким-то острым высоким мысом-утюгом стало тихо. Я попробовал вздохнуть глубже, да сведенные судорогой холода мышцы не позволяли.
Капитан остановил сани.
— Что случилось? — спросил я, с трудом шевеля онемевшими губами.
— Встречный ветер идет. Боюсь, торошение начнется. Придется жаться к берегу. Правда, можно переждать.
— Мы опоздаем к поезду, капитан, — процедил Таукэ..
И капитан снова пустил коней, держась под берегом.
Первый ледяной взрыв раздался у меня за спиной минут через двадцать. Тягучий гул и тяжкий удар, он ощутился и под нами. Скрежещущий стон слышался во льду и после громового раската. То был дальний взрыв.
Кони пошли еще быстрее.
Не выношу опасности за спиной. Я кое-как повернулся на жердочке сиденья и стал смотреть в сторону озера. Оно блестело на солнце ледяными пролысинами, дальний берег таял в слитном сверкании снегов. Тут я заметил: кажущаяся ровной поверхность льда неровна. Она колеблется волнами непомерной ширины. Или почудилось мне?
Вроде нет. И тут на гребне такой «волны» упругий лед вспучился, заискрил вздыбившимся торосом.
Прежде чем мы услышали взрыв, снова скрежеще-стонущий, утробный и ноющий в то же время звук, вызывающий в груди ощущение зубной боли, возник во льду.
А потом ударил пушечный выстрел.
Заржали, взыграв, и понесли вороные. Они заскакали, вразнобой колотя что есть мочи копытами лед, выкатив налитые кровью глаза, и кровавая пена срывалась с их губ.
Капитан, опершись в передок валенком и ботинком протеза, натянул вожжи так, что совсем завалился на нас. Тогда лишь кони, храпя, замедлили скок, перешли на иноходь, немного успокоились.
Мы двинулись по самому прочному — береговому льду, покрытому толстым спрессованным настом, уповая на одно: на нашем пути не попадется трещина, скрытая снегом, или промоина.
Еще несколько взрывов прокатилось над озером, и оно стонало и ныло. Но все это далеко.
— Пронесло! — обернулся капитан. — А вон — Тасарал. За мыском.
По узкой щели мы выехали на высокий берег. Увидели на отлете приземистое здание железнодорожной станции, а у обрыва низкие бараки.
— Стой! — крикнул я капитану.
Кони замерли.
— Наубанов, иди на станцию и встречай тех двоих. Приведешь их к себе на квартиру. В каком бараке живешь?
— Вон, второй. Дверь обита желтым дерматином. Пятый тамбур.
— Где твои дети и жена?
— В соседнем бараке, у знакомых. В моей квартире одни... они...
После разговора с Ахмет-ходжой, Орозовым и Наубановым я решил действовать здесь не так, как в Бурылбайтале. Не мог я не верить Ахмет-ходже, Орозову и Наубанову — трем таким разным людям, что с командиром Тасаральского отряда невозможно быстро и толково договориться о совместных действиях. Да и его безответственные подписи под важными документами о выдаче бандитам паспортов не позволяли мне начать операцию разговором с виновным в халатности и головотяпстве майором, прозванным Пузырем.
Поверив столь разным людям, я оказался прав.
...Потом, когда мы уже поймали банду и Вася остался один охранять задержанных, мне пришлось срочно скакать в штаб. Командир охраны пропустил меня беспрепятственно, посмотрев документы. Однако очень строгая секретарша, испуганная моим внезапным для нее появлением, истрепанной одеждой, остановила меня: «Майор пишет доклад и никого не принимает». — «У меня очень срочное дело, — сказал я. — Доложите, пожалуйста». Секретарша заглянула в кабинет через двойные двери. «Майор говорит по телефону...»
Прошло минут десять. Я слишком спешил, чтобы ждать. Моих товарищей могло уж не быть в живых, и, возможно, только быстрая помощь могла выручить их.
Опять попросил доложить. «Разговаривает по телефону», —- поморщилась секретарша, заглядывая мимоходом в зеркальце. Тут вызвали секретаршу в кабинет. Она встала из-за стола. Я проскользнул за ней.
Огромная комната во всю ширину барака была выстлана красными ковровыми дорожками, а по стенам стояло до полусотни новехоньких стульев, на которые, по-видимому, никто никогда не садился. Два письменных стола — один рабочий, другой, верно, представительский — виднелись в глубине кабинета.
Майор сидел за столом и головы не поднял в ответ на мое приветствие. Я прошел. Снова поздоровайся, майор — ни гугу. Когда я в третий раз повторил вежливое «здравствуйте», майор вдруг откинулся, на спинку кресла: «Поч-чему ты здесь? Кто пустил?» Я протянул ему открытое удостоверение. Но он глядел только на мое обросшее, иссеченное морозом, ветром и песком лицо, замызганное, пропитанное пылью пальто. «Кто тебя пустил?! Во-он!» — небрежным жестом выбил из рук мое удостоверение. Тогда я, сдерживаясь, сел в покойное кресло у стола. «Во-он! Забирай бумажку— и вон! Слышал!» — «Поднимите удостоверение», — сказал я. «Что? Вон! Вон!» Майор покрыл отборным матом секретаршу и, задыхаясь, кричал: «Начальника караула! Комиссара! Быстро! — И мне: — А ну подними бумажку!» — «Поднимите сами...» — «Что?» — «Поднимите сами...» Казалось, майор лопнет от дурной чернильной крови, бросившейся ему в лицо. «Выкиньте оборванца! — приказал майор влетевшему в кабинет начальнику караула. — А тебя разжалую!» — «Товарищ майор...» — «Молчать! Молчать!» — «Это подполковник НКВД Исабаев», — нашел в себе силы договорить бледный начальник караула. «Поч-чему не доложили... — прошипел майор, вскакивая, одергивая китель и поднимая удостоверение. — Вы ищете бандитов? Они скрываются в Бурылбайтале... Нашли притон... Извините, заработался! Столько дел, товарищ Исабаев... Начальник караула будет наказан, вы не беспокойтесь».
Я показал ему поддельные документы с его подписью «Вот ваши дела! И подписали сами».
...Вся эта сцена произошла в конце операции. А прежде всего следовало задержать или уничтожить банду.
Капитан гнал коней к бараку, который указал нам Наубанов перед тем, как пойти на станцию.
Санки с лихого разворота остановились у двери, обитой желтым дерматином.
Окна по обе стороны тамбура, точно плотными занавесками, затянуты изнутри и между рамами морозной наледью.
Фыркали, отдуваясь, вороные, переступали с ноги на ногу. Тонкими колокольцами звенели льдинки, налипшие на бабки, на шерсть выше копыт.
— Слушай, Кабаргин. Вы останетесь здесь. Я сначала войду один. Если услышите выстрелы, бросайте в окна гранаты.
— А вы?
— Бросайте не раздумывая! Если услышите выстрелы, меня уже не будет в живых.
Капитан сказал:
— Лучше всем сразу. Один черт.
— Войдете... когда я выйду или позову. Не раньше. Все.