При тусклом свете керосиновой лампы Василий увидел торопливо выпрыгнувших из вагона начальника штаба и вестового.
Командир полка Чепурин сидел на ящике из-под снарядов, а перед ним навытяжку стоял комвзвода Пащенко. Когда и зачем Пащенко появился в штабной теплушке, Василий не знал. Но он сразу догадался, что Пащенко в чем-то провинился и теперь оправдывается перед командиром полка.
— Товарищ командир, я ничего не знаю, — выдавливал из себя хриплым голосом Пащенко. — Я ехал в соседней теплушке с бойцами третьего взвода. Где они самогон достали и когда в теплушку баб насажали, ничего об этом сказать не могу.
— Врешь, мерзавец, от тебя самого за версту несет самогоном. Свой взвод напоил и в третий влез с четвертью самогона…
— Никак нет. Я глотка в рот не брал. Я старый солдат, еще в царской армии ефрейтором служил, знаю порядок…
— Пьянство, картежная игра, мародерство — вот твой порядок! Я покажу, как махновщину в наших рядах насаждать… Под ревтрибунал отдам, расстреляю собственноручно! — до шепота сдерживая голос, грозил командир полка.
— Виноват. Ваша воля, что хотите, то и делайте со мной. Только я этой самогонки в рот не брал.
— На фронт приедем, я с тобой не так еще поговорю. При малейшем нарушении дисциплины… — Чепурин хлопнул ладонью по деревянной колодке маузера. — Иди!
По-строевому, щелкнув каблуками, Пащенко повернулся через левое плечо, подошел к распахнутой двери теплушки и, не оборачиваясь, выпрыгнул в ночную темь.
У вагона послышались торопливые шаги, ночную тишину прорезал громкий окрик:
— Посторонись… Куда прешь!
— Что случилось? — узнав по голосу своего вестового и выглянув из теплушки, спросил Чепурин.
— Задержка, товарищ командир, бандиты рельсы своротили. Чуть нас под откос не вытряхнули.
Двое красноармейцев втащили в теплушку носилки с мальчуганом лет четырнадцати, одетым в дырявую украинскую свитку. Вслед за ними в теплушку влез начальник штаба.
— Товарищ Чепурин, — доложил он, — бандиты устроили на пути диверсию… Вот мальчонка гады подстрелили. В ногу пулей угодили… Он бойкий, сам вам обо всем расскажет. А я пойду, там красноармейцы путь восстанавливают. — Начальник штаба вновь выпрыгнул из теплушки.
Чепурин склонился над мальчуганом.
— Как звать тебя?
— Афоня Горобец! Так парубки тутошные меня прозвали. А фамилия .моя Горобцов. Из-под Курска я. Отца белые зарубили, мать от тифа умерла. Я тут у хозяина за харчи работаю…
— Ну, курский соловей, рассказывай, что случилось.
Мальчик рукою, выпачканной кровью, потер переносицу.
— Ну, годувал я скотину в степи, — начал он, пересыпая русские слова украинскими. — Днем мы с хозяином бревна из лесу возили — новую ригу ставить собирается, — а с вечера он меня тут оставил, в степи, волов пасти. Дома боится держать их: как бы красные куда в извоз не мобилизовали. Крепко наказывал за волами смотреть, чтобы на железку не зашли. Пригрозил: «Порешит поезд худобу — без головы останешься!» Ну, а сам пийшол ночевать до хаты. Отогнал я волов подальше в балку, повечерял печеной картошкой и прилег на арбу чуток вздремнуть. Проснулся — волов не видно. Обежал всю балку, повернул к насыпи, слышу, стукочит что-то вверху. Вскарабкался я на насыпь, бачу — солдаты в шинелях и кони подседланные. Поначалу солдаты будто железякой по рельсам тюкали, потом коней начали понукать; что-то заскрежетало, каменюки, стукоча, под откос посыпались. Тут их командир, видно, кричит: «Убирай постромки, поезд идет!»
Ну, люди, значит, с конями под откос, и слышу, в сторону леса поскакали. Поднялся я с земли — и к тому месту. Бачу, шпалы из-под рельсов выбиты, одна в сторону свернута. Мамо моя родная, что ж они наделали! Не иначе — куркули, бандюги проклятые. Скатился я с насыпи и бегом к своей арбе. Схватил топор, охапку соломы и назад. Бросил солому на путях перед тем страшным местом, давай топором шпалу кромсать. А поезд вот он, паровоз пыхтит, искры разбрасывает. Собрал я щепы, на солому бросил. Было у меня в коробке три серника, ну-ка, думаю, отсырели, не загорятся. Свиткой от ветра заслонился, чиркнул раз, другой — зажглась, сунул в солому, ветер вздул пламя. Тут, значит, меня по ноге как палкой садануло. Свалился я и ползком в сторону, под насыпь, чтоб бандюги еще из винтовки не бухнули. Вот и все…
Пришел начальник штаба.
— Дорогу восстановили, сейчас тронемся. А что с этим орлом делать? — спросил он у командира полка.
— Я бы этого орла к награде представил, — сказал Чепурин. — Заготовьте на него документы, опишите все, сдадим его на станции, где есть больница.
— В Уразове есть больница, — вмешался Василий, — сестра у меня там фельдшерицей работает.
Чепурин посмотрел на карту.
— Вот на станции Уразово и передадим его железнодорожной охране, пусть позаботятся о парнишке, сонные рохли…
ГЛАВА II
На станцию Уразово эшелон пришел под утро. Густой, промозглый туман окутывал одноэтажный станционный домик с деревянными пристройками, с разбитой снарядами кирпичной башней водокачки.
Василий распрощался с Чепуриным.
Двое красноармейцев-санитаров вынесли из вагона носилки с Афоней Горобцовым и в сопровождении начальника штаба передали раненого начальнику железнодорожной охраны.
— Ответите за парня головой, — пригрозил начштаба. — Сейчас же отправьте раненого в больницу. А этот пакет передайте в Уразовский ревком… Плохо вы охраняете дорогу, — сердито заметил он.
— Ни одной ночи спокойной не бывает. Бандиты и дезертиры одолели, — оправдывался, как школьник, бородатый дядька — начальник охраны.
Двое парней из отряда железнодорожной охраны положили Афоню на бричку, запряженную парой коней, и, не дожидаясь рассвета, повезли в больницу. С ними пристроился и Василий.
![Чоновцы на Осколе pic_3.png](https://litlife.club/books/249650/read/images/pic_3.png)
Дорога была разбитая, грязная. То и дело приходилось объезжать глубокие колдобины, лужи.
Почти у самого въезда в слободу обогнали группу вооруженных людей. В утренних туманных сумерках трудно было разглядеть их лица. Вскоре группа свернула с дороги на обочину и направилась влево к садам и огородам слободы.
— Кто такие? — спросил Василий у сидевшего рядом охранника.
— Кто их знает, — мрачно ответил тот. — Может, красноармейцы, а может, дезертиры или бандюги какие. Житья от них нет. Зайдут в слободу, по домам шарят, все ценное у людей забирают… Нагрянет к тебе ночью вот такая орава — и, если ты коммунист или комсомолец, пикнуть не дадут. Тово-с, значит… — парень выразительно провел ребром ладони по своей смуглой шее. — А то еще лучше, — продолжал он, — подопрут дверь орясиной, подложат под крыльцо соломки и подпалят… Сейчас немного спокойней стало, а как фронт близко был — жуть что творилось…
— А ревком куда смотрит? У него что, сил нет для борьбы с бандитами и дезертирами?
— Да маловато нас тут осталось. Почти все в армию ушли. А работы много: советскую власть по селам надо укреплять, продразверстку выполнять… А давно ли белых отсюда выбили? Сразу порядок не установишь. Председатель ревкома Виктор Григорьевич Стрижов — бывалый человек, старый солдат — старается, организует народ…
— Стрижов? Знакомая фамилия! — перебил Василий. — На фронте у нас бронепоездом командовал, отчаянный человек, бывший моряк…
— Нет, это не он, — поспешил разочаровать Василия собеседник. — Наш не отчаянный и не больно уважает таких. «Отчаянность, — говорит, — не от ума, не от уверенности в своей силе и правоте, а от бессилья». Наш — ровный, спокойный. Голоса не повышает, на испуг не берет. Свой, рабочий человек. До войны механиком у нас на электростанции работал. С германского фронта в семнадцатом году в Петроград попал, Керенского с его прихлебателями из царских покоев штыком выковыривал. С Лениным, Свердловым вот так, как мы с тобой, о государственных делах беседовал. Башковитый человек, ему бы на большой работе в центре сидеть, да здоровье не позволяет — легкие газами на фронте отравлены… На борьбу с немецкими оккупантами народ тут у нас поднимал, против белых партизанил. Эсеров, меньшевиков из Советов повыгонял…