— Осмотреть ружья и приготовиться к бою! — скомандовал Сергей Муравьев-Апостол.
Снова грянул залп. Рядом с Сергеем Муравьевым-Апостолом упало несколько человек. Он снова скомандовал, но грохот выстрела заглушил его слова.
Сергей Иванович остановился оглушенный. Провел ладонью по лицу — кровь. Все поплыло, закачалось перед глазами. Откуда-то, очень издалека, донеслись слова «ранен в голову».
«Кажется, обо мне… — как в тумане мелькнула мысль. — А где Матвей? Где брат мой?»
— Где брат мой? — громко спросил он, с трудом соображая, где он, что происходит вокруг.
В рядах началось замешательство.
— Сергей Муравьев ранен!..
Эти слова услышал Бестужев-Рюмин. Позабыв обо всем на свете, он кинулся к другу. Михаил Павлович бежал сквозь ряды, и солдаты, не слыша команды, растерянно переглядывались, опускали ружья, разбредались…
Бестужев-Рюмин увидел Сергея Муравьева-Апостола издали одного, бредущего куда-то медленными, нетвердыми шагами. Яркая кровь струилась по его бледному лицу.
— Сережа! — отчаянно крикнул Бестужев-Рюмин.
Он подбежал к нему, обнял, стал отирать платком кровь с его лица. От горя и отчаяния не мог ничего говорить и только повторял беспомощно:
— Сережа, Сережа…
Сергей Иванович глядел куда-то вперед невидящими пустыми глазами.
Гусары окружили офицеров и отобрали оружие.
Черниговский полк сдался.
![Последний месяц года i_024.png](https://litlife.club/books/249239/read/images/i_024.png)
Глава одиннадцатая
Конец
![Последний месяц года i_025.png](https://litlife.club/books/249239/read/images/i_025.png)
А в тот самый день, когда тяжело раненного Сергея Муравьева-Апостола, брата его Матвея и Михаила Павловича Бестужева-Рюмина схватили гусары и заперли в трилесской корчме, Павла Ивановича Пестеля привезли в Петербург и подвергли первому допросу.
Допрашивал сам царь. Он требовал откровенности. Уговаривал, льстил, просил. Потом начинал кричать, угрожать…
Пестель держался с достоинством. Убежденность в собственной правоте сквозила в каждом его слове.
«Злодей во всей силе слова, без малейшей тени раскаяния. Редко найдется подобный изверг!» — мысленно бесновался царь.
Генерал Левашов записывал ответы Пестеля. Взглянув на допросный лист, Павел Иванович увидел на нем номер 100. Это означало, что до него было допрошено девяносто девять человек. Значит, правительству многое известно. Запираться бессмысленно. В Тульчине на допросах он полностью отрицал свою принадлежность к обществу. Но там он был первым.
— Имена! — раздался грозный окрик Николая.
— Я имею чрезвычайно дурную память, — спокойно отвечал Пестель. — Мне не всегда удается припомнить имена, да и за точность их я не ручаюсь.
«Злодей!» — снова мысленно выругался царь.
Он подошел к столу и обмакнул перо в тяжелую хрустальную чернильницу.
«Пестеля поместить в Алексеевский равелин, выведя для того Каховского или другого из менее важных…» — быстро написал он коменданту Петропавловской крепости.
Потекли мучительные дни. По нескольку раз в день допросы, очные ставки с товарищами.
Так прошли январь, февраль, март…
Когда же будет этому конец? Что ждет его? Свобода? Смерть? Ему становилось страшно при мысли о судьбе отечества. Кто довершит их дело? Надо постараться спасти жизнь ради того, чтобы продолжать борьбу. Как спасти? Николай обещал: откровенность и раскаяние — вот путь к спасению.
Павел Иванович написал три покаянных письма. В них рассказывал о деятельности Южного общества. Умалчивал лишь о том, где спрятана «Русская правда».
Забота о судьбе конституции не давала ему покоя. Чем дальше шло следствие, тем становилось очевиднее, что надежды на спасение нет. Так имеет ли он право и дальше утаивать местонахождение «Русской правды»? Вполне вероятно, что Николай, ознакомившись с «Русской правдой», велит уничтожить ее, чтобы навсегда стереть с лица земли крамольные дерзновения. А вдруг не уничтожит? Тогда останется «Русская правда» лежать в архивах. И кто знает, может быть, через много лет прочтет ее человек, у которого вызовет она не ужас и гнев, а благодарность? А вдруг она поможет тем, кто захочет продолжить их дело?
Эти мысли не давали покоя, заставляя ворочаться без сна на жесткой тюремной койке.
С кем посоветоваться?
Друзья рядом, но каменные стены разделяют их, и не пробиться сквозь холодный безмолвный камень.
«Бедные старики, — с тоской думал Павел Иванович о родителях. — Что станет с ними? Стары, бедны. Как переживут они такое горе? Матушка с надеждой смотрела на меня, верила, что именно я смогу составить счастье и благополучие семьи. Я обманул их надежды!»
Павел Иванович крепко держался руками за деревянный топчан, заставляя себя лежать. Подушка пахла плесенью. Луна заглянула в окно, и тень решетки упала на каменный пол.
«Как объяснить старикам, — спрашивал он себя в отчаянии, — что настоящая моя история заключается в двух словах: я страстно люблю мое отечество! Я желал ему счастья, я искал этого счастья в замыслах, которые и побудили меня нарушить мое призвание. Поймете ли вы меня?..» — мысленно обращался он к отцу и матери.
Дни продолжали идти размеренные, горькие, словно каша с прогорклым маслом, которой их кормили каждый день. От гнилых щей тошнило. Он почти ничего не ел, слабея с каждым днем. Изменить в ходе следствия он уже ничего не мог.
Значит, нужно было ждать.
А «Русская правда»? Если она не будет найдена, есть надежда остаться в живых: ведь его арестовали 13 декабря, и он не был участником восстания.
Так неужели молчать?
Пока Пестель мучался сомнениями — открыть или не открыть царю местонахождение «Русской правды», один из молодых членов Южного общества, прапорщик Заикин, показал на следствии, что ему известно, где зарыта «Русская правда».
Следственная комиссия решила отправить Заикина на Юг.
Был яркий январский морозный день. Закованного в кандалы Заикина вывели из каземата Петропавловской крепости. Через три дня Заикин вместе с сопровождавшим его ротмистром Слепцовым и несколькими рабочими уже бродили в окрестностях деревни Кирнасовки. Впервые за много недель с Заикина сняли кандалы, но даже это не могло развеять его мрачного настроения.
«Русскую правду» зарывал не он, а его брат. Он только понаслышке знал, где она зарыта, и теперь боялся: а вдруг не найдет?!
— Канава… Здесь должна быть канава, — бледными губами шептал перепуганный Заикин.
Наконец канаву нашли, прошагали по ней метров двести.
— Где же? — насмешливо спросил Слепцов. Он давно подозревал, что арестант врет, просто хочет протянуть время.
— Ройте здесь! — дрожащей рукой указал Заикин. Звенел под лопатами мерзлый снег. Обнажился нетронутый дерн.
— Непохоже, что здесь недавно рыли… — в сомнении покачал головой Слепцов.
— Может, повыше немного… — пробормотал Заикин.
Прошли еще метров триста. Снова рыли и снова ничего не нашли. В третий раз тоже.
— Какого черта вы обманывали комитет и самого государя императора?! — взревел Слепцов.
Заикин побледнел как полотно и, схватив Слепцова за руку, отвел его в сторону.
— Что еще там? — презрительно буркнул Слепцов.
— Я никогда не имел доверенности от тайного общества, — трусливо шептал Заикин. — У меня эти бумаги находились только для передачи. Я знал это место лишь по рассказам. Но здесь, в Пермском полку, служит мой брат. Разрешите свидеться с ним, он все знает!
— Пишите все, что вы сейчас рассказали, — строго сказал Слепцов. — А мы сами разберемся.
— Но ведь вы слово дали! — с горечью воскликнул Заикин. — А требуете письменного объяснения…
— Ах да! — криво усмехнулся Слепов. — Слово… Ну хорошо, пишите брату записку. Как будто из Петербурга. Пусть укажет место.
Заикина отвели в одну из кирнасовских хат. Там написал он брату торопливую записку.
Оставив Заикина под присмотром жандармов, Слепцов поехал с запиской в Тульчин.