В 1911 г. в Библиотеке Варбурга насчитывалось пятнадцать тысяч работ, и Варбург неустанно «все их переставлял с места на место. Каждый новый шаг в системе его мышления, каждая новая идея по поводу взаимодействия событий и фактов заставляли его менять расположение книг, относящихся к данной теме». Для него «книга, которую он искал, не обязательно была той, которая нужна». До тех пор библиографические системы основывались на классификации, предложенной Бэконом (1605 г.), переработанной «этим скопидомом» Габриэлем Ноде и изложенной в его знаменитой книге «Advis», затем, в XVIII в., энциклопедистом д’Аламбером и в 1810 г. — Брюне. Или, наоборот, на десятичной (децимальной) системе Мелвила Дьюи, появившейся в конце XIX в. (согласно ей, все многообразие книг делится на десять классов по тематике: общественные науки, языки, математика и естественные науки, техника, искусство, художественная литература, история, литература общеинформационного рода, философия и религия; каждый класс разбивается более подробно еще на 10 тем и так далее: философии, скажем, присвоен индекс 100, религии — 200, социальным наукам — 300) и являющей собой систему Бэкона шиворот-навыворот, но принятую сегодня во всем мире потому, что она дает возможность понять сразу и что это за книга, и где ее место на стеллажах[83]. Но Аби Варбург, послав к чертям все резоны, превратил свою жизнь в произведение искусства, смысл которого заключался в том, чтобы сделать каждую книгу более значимой благодаря тем, что с нею соседствуют. «Книги по философии — рядом с книгами по астрологии, магии, фольклору, полки с трудами по искусству поблизости от стеллажей с литературой, религией, философией. Для Варбурга изучение философии неотделимо от изучения так называемого первобытного мышления: в исследовании образного языка религии, литературы и искусства одно неотделимо от другого», — говорит первый директор Библиотеки Варбурга Фриц Заксль. А философ Эрнст Кассирер развивает его мысль: «Из ритма, в каком книги расставлены на стеллажах, все четче возникает череда образов, тем, оригинальных идей, а за их сплетением я в конце концов ясно различаю возвышающуюся над всем этим фигуру человека, который построил библиотеку, его личность как исследователя, призванного оказывать глубокое влияние на других».
В двадцатых годах большой дом Варбурга превратился в лабиринт, где книги можно было найти в любом уголке. Это означало, что пришло время строить для библиотеки специальное здание, задуманное так, чтобы сделать более очевидными новый умственный строй и путь, воплощением которых она была. В 1926 г. исследователи получили доступ к этой библиотеке, состоявшей тогда из 100 000 томов, распределенных по четырем отраслям: действие, слово, образ, ориентация. Но три года спустя Аби Варбург умер. Прошло еще три года — и Берлин заполыхал. Решительность и расторопность директора библиотеки и членов его семьи (семья была еврейская) помогли коллекции избежать, казалось бы, неизбежной участи: из собрания были выбраны 60 000 книг, их упаковали в 531 ящик, погрузили на судно и быстро переправили в Лондон, где для начала (на время войны) поместили в более или менее приспособленный для хранения библиотеки склад, а затем еще несколько раз перевозили. Существующий в наши дни Институт Варбурга на Уоберн-сквер считается «отражением живой мысли» создателя по той, вероятно, причине, что 350 000 названий хранящихся здесь книг распределены в каталоге по четырем определенным еще Аби секциям, а дом на Хельвигштрассе, куда Аби Варбург не только поместил свое бренное тело, но вложил, по его же свидетельству в «Великой Свободе», всю свою фантазию, — этот дом после долгих размышлений купил и разукрасил город Гамбург, теперь там работает Институт истории искусств.
Распыление коллекций нарушает целостность библиотек и уменьшает их ценность: когда Саладин[84] распродал в Каире библиотеку Фатимидов, один из современников заметил, что ее ценность составлял безупречный порядок, в каком она содержалась, но он был уничтожен первым. Или вспомним разрушенную библиотеку Андре Бретона, которому удавалось расположить по соседству несовместимое: например, Жюльена Грака и Горького. Здесь опять-таки дело не только в алфавитном порядке: у знаменитого писателя архаика всегда сближалась с тем возвышенным, что кроется за текстом, и наоборот. К тому же на знаменитых торгах 2003 г. была заметна лишь позолоченная верхушка айсберга, поскольку неисчислимое множество незначительных произведений образовало на улице Фонтен пустую породу, говорящую оболочку для того лакомого, что выбрали на свой вкус эксперты. И вполне возможно, что еще до проведенной ими с бухгалтерской сноровкой инвентаризации дочь писателя, сотрудница социальной службы, если верить газетам, разрушила целое, подарив кому-то несколько ящиков карманных изданий, среди которых был и «Синий путеводитель по Бретани» без экслибриса. Кому он нужен сейчас — дважды устарелый? Кто его читает? Рене Шар в несколько комичной манере утверждает, будто «живет там, где окажется его окоченевшая книга». Но идет ли тут речь о его книге или о его книге (ср. досье Аристотеля)?
Национальная библиотека Египта — может быть, единственная в мире — предлагает исследователю «мактабат ал-мухда», библиотеку даров: вместо того чтобы присоединить завещанные хранилищу великими писателями труды к магме общих фондов, каждая из тридцати трех коллекций здесь предстает глазам исследователя такой, какая есть, на стеллажах, расположенных буквой «U», в которых столько отделов, сколько было авторов-завещателей, и на каждом отсеке — карточка с именем дарителя. Благодаря этому мы приходим не просто в. библиотеку, а в библиотеку библиотек, где вслед за строем книг в роскошных переплетах увидим простые черные молескиновые корешки без названий, зато со строгой нумерацией или целое собрание работ, всего-навсего сброшюрованных, потрепанных от постоянного перелистывания, пожелтевших от табачного дыма… Каждая из них представляет собой портрет своего бывшего владельца в полный рост. Часто одни и те же книги встречаются в разных коллекциях, но ведь это не совсем одни и те же книги: их читали и понимали по-разному, в этом нет ни малейших сомнений.
Полная противоположность этому — коллекционер, чьи атомы завтра смешаются с другими атомами космоса, и он способен приказать, чтобы книги, которыми он владеет, были без малейших опознавательных знаков включены в собрание крупнейшей библиотеки страны, подобно тому как прах покойного удобрит огородную землю. В этом духе действует герой «Книги песка»: желая освободиться от мешающей ему книги, он идет в Национальную библиотеку, где работал до ухода на пенсию и «знал справа от вестибюля крутую лестницу в подвал, где сложены газеты и карты; воспользовавшись невнимательностью сотрудников», оставляет там эту книгу на одной из полок и старается «забыть, как далеко от двери и на какой высоте»[85]. А параллельно, если верить одному из многочисленных слухов о нем, сам автор «Книги песка», Хорхе Луис Борхес, отдал нотариусу распоряжение поступить точно так же со своими разрозненными и небогатыми книжными собраниями.
И вот, наконец, совершенно противоположный всему остальному пример — Абу Хайана аль-Таухиди.
Он родился в Багдаде, а умер в 1023 г. почти столетним, возможно, в Ширазе, проведя всю жизнь с пером в руке: за переписку десяти листков ему платили десять дирхемов — достаточно, чтобы прокормиться еще один день. Визири звали его к себе, сами посещали его, но в конце концов прогоняли. Надо сказать, что беседы с ним отличались глубиной, но с первых же фраз начинали явственно попахивать крамолой. Дело в том, что аль-Таухиди в равной степени изучил исмаилизм, суфийские идеи и «фалсафу»[86], в результате — стал «диссидентом», зиндиком, в ту эпоху, когда принадлежность к стану инакомыслящих означала верную смерть. Тем не менее красота его речей надолго отодвинула наступление ночи, «когда солнце моих лет закатится». Между делом аль-Таухиди написал довольно много книг, среди которых можно назвать «Книгу услады и развлечения», «Вопросы и ответы», «Божественные указания», «Извлечения», «О друге и дружбе», «О науках»… Ему нравилось эпатировать, и книгу «О друге и дружбе» он начал так: «Прежде всего условимся, что не существует ни друга, ни того, кто напоминал бы друга…» Пережив всех близких, он сжег свою библиотеку и объяснил это следующими причинами: «Мне тяжело оставлять мои книги людям, которые могли бы посмеяться над ними, запятнать мою честь, изучая их, и радоваться, листая их и замечая в них упущения или ошибки».
83
В предназначенной для книголюбов гостинице «Библиотека», недавно открывшейся в Нью-Йорке при Нью-Йоркской публичной библиотеке, десять этажей и шестьдесят битком набитых книгами номеров классифицируются в соответствии именно с этой системой. К примеру, в комнате 800002 вы найдете классических авторов и так далее (не ошибитесь дверью: в номере 800001 на полках стоят непристойные книги, должно быть, для того, чтобы проводить адские ночи в этой библиотечной преисподней). Прелестная выдумка, роскошное заведение. Очаровательная идея, элегантное воплощение, но в мире копирайта короли — наследники правообладателя. Online Computer Library Center, который объявил о своем праве на систему Дьюи и собирает ежегодно по 500 долларов с каждой библиотеки, использующей эту классификацию (то есть получает сто миллионов долларов только за то, что время от времени добавляет номер, чтобы идея не оказалась в общественном пользовании), подал в суд на отель «Библиотека» и потребовал часть его прибыли, придав тем самым новый смысл понятию «библиотечная крыса». («Преисподней» (enfer) называют закрытые фонды в библиотеке. — Примеч. перев.).
84
Саладин — переиначенное на европейский лад имя Салах-ад-Дина, или Юсуфа ибн Айюба (1138–1193), правителя Египта с 1171 г. (Примеч. перев.).
85
Хорхе Луис Борхес. «Книга песка», перевод В. Кулагиной-Ярцевой.
86
В отличие от богословия — калама, философия, точнее, учение арабоязычных перипатетиков, у исламистов называется фалсафой. (Примеч. перев.).