В 1919 г. Мао работал в одной из пекинских библиотек. Где и познакомился с Марксом, как с гордостью рассказывают его апологетические биографы. Именно там, возможно, зародилась в нем ненависть к книгам и образованным людям — несомненно, вследствие какой-то до сих пор неведомой обиды или унижения. В 1950 г. впервые состоялось сожжение книг, объявленных реакционными и враждебными народу. «Свидетельство слабости», — благородно негодует «Нью-Йорк тайме». Но пока эти аутодафе отличаются робостью и не слишком афишируются. С 1963 г. Мао обретает мощную поддержку со стороны своей супруги Цзян Цин, которой он доверил руководство культурой, поскольку в свое время она была актрисой: научные периодические издания и прочие университетские публикации последовательно уничтожаются. Лейтмотив ее выступлений: «Лучше неграмотные трудящиеся, чем образованные эксплуататоры». На одном из собраний библиотекарей она утверждает: «Культуру периода между Возрождением и культурной революцией в Китае следует признать абсолютно негодной». Ее опасный приспешник Чжан Чуныдяо провозглашает в библиотеке Шанхая: «Из миллионов находящихся здесь книг нужно сохранить только две полки». Яо Вэньюань, еще один незабвенный член «четверки»: «Получающий знания превращается в буржуа!» И вот обладателя книжного собрания в ослином колпаке волокут на улицу, где осыпают оскорблениями, избивают на глазах у зевак, пока он не кается в своих прегрешениях, и посылают на самую черную работу к ликующим крестьянам, перед которыми он должен каждое утро объявлять себя преступником, если хочет получить еду. На этой стадии возможно лишь полное самоотречение; после десяти лет своего крестного пути Ба Цзинь откровенно написал, насколько повредился его рассудок, а ведь на одного Ба Цзиня приходится множество других, которые обезумели, так и не успев ничего рассказать[46].
Как говаривали в старину, счастлив тот, у кого нет детей — по крайней мере, он может покончить с собой.
«От режима, столь враждебного к знаниям, нельзя ждать пощады библиотекам»: если интеллектуал, даже благосклонно принятый при дворе, низводится до уровня жестянщика слова на службе масс, то есть партии, статус библиотеки приравнивается к рабочему инструменту. Резюмируем суждение Чжан Чуньцяо: до 1949 г. все китайские книги, за исключением марксистских, являются феодальными, с 49-го по 66-й большинство относится к ревизионистским, тогда как опубликованные за границей — неизбежно капиталистические или опять же ревизионистские. И вот из публичных или академических библиотек изымаются миллионы редких или не столь редких книг, которые больше не нужны и отправляются на переработку: в то время никто, кажется, не задавался вопросом, откуда берется бумага для маленьких красных книжечек, отпечатанных по меньшей мере в таком же количестве экземпляров, сколько насчитывается жителей — молодых и старых — в стране, где даже риса не хватает. Вдали от крупных городов послание властей реализуется еще более радикальным образом — здесь сжигают все и сразу. Так поступают в Юннани, то же самое происходит с публичными библиотеками в Фунцзяне: в этом регионе из 464964 томов спалили 224023; и в Хубэе, в округе Цзинчжоу, к западу от Ухани (400 тысяч уничтоженных книг и периодических изданий). Провинция Ляонин потеряла два с половиной миллиона книг в мае 1966 г., «согласно еще неполным статистическим данным». В Лушани, в Цзянси, красные охранники устраивают свою казарму в библиотеке: служащие меняют профессию, книги складируются в сырых сараях, где ими начинают лакомиться разные насекомые; когда запах плесени станет невыносимым, их сожгут. Равным образом, вполне можно прочесть свидетельства бывших красных охранников, например, такое: «Имелись там в основном идолы и книги; все книги — желтые, черные, вредоносные — были конфискованы в городских библиотеках в начале июля и сложены во Дворце культуры трудящихся. В большинстве своем это были старые, переплетенные вручную книги. «Золотой лотос», «Сон в красном тереме», «Речные заводи», «Троецарствие», «Истории, рассказанные в рабочем кабинете» — все подлежали сожжению. В седьмом часу на эту груду вылили пятьдесят литров керосина, а затем подожгли. Пламя поднялось до высоты второго этажа… Пламя классовой борьбы никогда не погаснет». Вполне официальные фотографии Ли Чженьшэна в Хэйлунцзяне долгое время оставались секретными, равно как и другие, которые в конце концов будут опубликованы и откроют миру лицо этого «народа, состоящего из сообщников и безмолвных жертв». Они покажут тупую ненависть, общее желание унижать и портить: «сеансы борьбы», чередующиеся с сожжением буддистских книг, которые «не более, чем собачье дерьмо», и разгромленные библиотеки: видны лишь тканные золотом книги, остальные послужили метательными снарядами.
Хотя солдатикам Мао было разрешено уничтожать любые издания, попавшиеся им под руку — архивы, древние или иностранные книги, каллиграфические шедевры и прочие, все-таки под руку им попало не все. С одной стороны, эти оболваненные толпы иногда позволяли вовлечь себя в идеологическую дискуссию, которая мешала им сразу приступить к делу, как это произошло однажды в Пекине; библиотекари, полностью одобрив их намерения, начали скандировать лозунги, радостно повторяя «Да, мы выявим все скверные издания!», что дало время для сокрытия книг. В другой раз одному хранителю пришла в голову мысль направить эту буйную энергию в иное русло: он предложил создать зал «Документальных свидетельств культурной революции», куда молодые люди ревностно натащили двести тридцать ящиков брошюр, изданных между сентябрем 1966-го и августом 1968 г. Сходным образом, когда знаменитая библиотека в Сюйцзяхуэе (на шанхайском диалекте произносится Цзыкавэй) с ее двухсоттысячным фондом иезуитских изданий была в 1966 г. атакована злобной бандой, которая перед этим разграбила соседнюю школу, затем церковь и сожгла все найденные там книги, персонал встал в дверях и перед окнами, защищая свое заведение казуистическими доводами (эти служащие потом подверглись преследованиям, некоторые были убиты, однако в промежутке собрание удалось поместить в надежное место)[47].
Наконец, библиотекарям не всегда приходилось защищать себя самим, и у них находились покровители в высших сферах власти, которые вынуждены были как-то управлять хаосом Мао. Говорит Тань Сяньцзинь, руководивший Пекинской библиотекой: «Если бы Чжоу Эньлай не приказал армии защитить библиотеку от нападения красных охранников… мне страшно представить, что могло бы произойти». Это было 7 декабря 1967 г. Гарнизон останется на месте весь следующий год, пока его не заменят цзюньгун сюаньдуй; эти «бригады рабочей и солдатской пропаганды» были созданы с целью обуздать молодых красных охранников, не желавших возвращаться к учебе. Впрочем, большую часть коллекций сложили в ящики по приказу Министерства культуры в мае 1966 г., задолго до начала волнений, а затем перевезли в Ганьсу и Внутреннюю Монголию — либо потому, что ожидали войны с СССР, либо наверху знали о том, что произойдет. По общим оценкам, примерно половина библиотек в больших городах оставались закрытыми от трех до шести лет, будучи недоступны как читателям, так и хулиганам. Некоторые продолжали работать, как говорят, в виде приманки: департамент западных печатных изданий поджидал неосторожного человека, пожелавшего заказать иностранную книгу, чтобы немедленно донести на него. Но здесь точные данные отсутствуют: этот период китайской истории является запретной темой, и по-прежнему невозможно разговорить последних его свидетелей, которых с каждым днем становится все меньше и меньше. Поэтому достойно сожаления, что никто так и не записал признания исключительного человека Гу Тинлуна, руководившего Шанхайской библиотекой и умершего в 1998 г. почти столетним старцем: в пятидесятых годах он вместе со своими помощниками обходил заводы по производству бумаги с целью спасти хотя бы родословные десятков тысяч китайских семей (они составляют сегодня сорок семь томов, неоценимых для исследователя); преподавал своим сотрудникам каллиграфию в обеденный перерыв и, несомненно, был более чем неприятным свидетелем фантастической чистки учреждения, которую произвел Чжан Чуньцяо, получивший неограниченную власть во время культурной революции и устранивший пятьдесят из трехсот шестидесяти библиотекарей за то, что они знали антикоммунистический текст, написанный им некогда под псевдонимом Ди Кэ.
46
Его признание можно прочесть в сборнике документальных свидетельств «На кончике пера»; и тысячу прочих ужасающих подробностей этого периода, который уже покрывается дымкой забвения в сочинениях Янь Цзяци или Барбары Барнуэн. Ба Цзиню хотелось создать музей. К нему в конце концов прислушались, но самым постыдным образом: в одном из пекинских переулков прелестный старинный дом приглашает богатых иностранцев выпить коктейль в кресле, в котором восседал, скажут вам, мало симпатичный Линь Бяо, или же отведать блюдо (увы, превосходное), поданное восхитительными барышнями в одеянии хунвейбинов. Верхом сомнительного юмора является название ресторана: «Синь хун цзы», «новое красное поведение». Не стоит и говорить, что такого рода заведение не могло бы открыться и успешно функционировать без разрешения, полученного на самом высоком административном уровне.
47
С июля 2003 г. эта библиотека с красиво отреставрированными хранилищами и обширным читальным залом, созданным на верхнем этаже, где были квартиры, становится отделением Шанхайской, которая изъяла 20 тысяч изданий из китайского фонда (каталог, сделанный в тридцатые годы, очень кстати исчез), но оставила в распоряжении читателей около 80 тысяч томов на иностранных языках, дополненных книгами из «Королевского Азиатского общества», своего британского аналога (чье здание, отнесенное к разряду исторических памятников, должно открыться, в свою очередь, как хранилище великих китайских рукописей). Копаясь на полках времен Цзыкавэй, можно обнаружить «Dictionnaire chinois, français et latin, publié d’après l’ordre de sa majesté l’empereur et roi Napoléon le grand», Paris, Imprimerie impériale, 1813, столь объемистый, что в Гонконге отпечатали сокращенное французское издание, но тираж сгорел почти целиком в 1863 г.; Quartum Scriptum Oxoniense Doctoris subtilis Joanis Duns Scotis, Venetiis, 1515; a также «Письмо из Пекина о духе китайского языка» Пьера Марсьяла Сибо, который пытается установить не больше не меньше, как родство между идеограммами и иероглифами. Утонувшие в километровых рядах проповедей и других столь же душеспасительных, сколь бесполезных изданий, возникают первые альбомы Бенжамена Рабье, бесчисленные названия, прославившиеся благодаря внесению в Индекс, а также целый стеллаж ежегодников Китая первой половины XX в., бесценное пособие для историка. Вот такой парадокс: именно коммунистическому Китаю принадлежит честь сберечь и предоставить в распоряжение исследователей единственную в мире иезуитскую библиотеку, сохранившуюся почти нетронутой в своих собственных стенах.