— Поклянись перед ликом господа нашего Исуса Христа, что не украл.
Я клянусь.
Становится смешно. Порой охватывает ярость: хочется плюнуть хозяину в рожу, ломать стулья. Но встают перед глазами кочетовские картины. Голодная зима. Надо терпеть. Дальше что-нибудь изменится, будет легче. Огляжусь, подыщу другое место. Может, все-таки устроюсь на завод…
Хозяин наблюдает за мной. Желтые глаза его сухо поблескивают.
— Иди спать, дурак, и помни: бога обманывать нельзя. Он, владыка всевышний, все видит. Солжешь — в бараний рог скрючит.
Иду в каморку, укладываюсь на полу, прикрываясь хозяйским кафтаном. Форточки нет. От дурного, спертого воздуха кружится голова. А в горнице хозяин тем временем обыскивает Кузьму, Волчка. Сквозь тонкую переборку доносится надоедливый скрипучий голос:
— Любопытно, куда это вы прячете деньги? Знаю — крадете, а поймать — не поймаешь!
— Плохо ищешь, — смеется Волчок. — Очки надень!
— Нечего зубы скалить! — возвышает голос Агафон. — Я не кто-нибудь — хозяин, меня уважать надобно.
— Уважаем и почитаем, ваше степенство! — шутит Кузьма. — Денно и нощно бога молим за вас, как вы есть благодетель и кормилец наш.
— Идите ужинать, дьяволы! — сердится хозяин, понявший издевку.
В субботу хозяйский сын Митька не пришел. Кузьма и Волчок удивлены.
За ужином Агафон сидит с постным лицом.
— Издох под забором, к тому все клонилось. Покарал господь за непочтение к родителю.
Фекла вздыхает.
— О господи, грехи тяжкие. Неужто помер?
Хозяин зажигает лампаду, стоит на коленях перед темным киотом.
— Митька еще воскреснет, — смеется Волчок. — Он живучий, как чертополох. Побили его, отлежится— придет. Истинный бог, придет.
Митька и впрямь заявляется в воскресенье утром. На дворе громкие голоса. Волчок толкает меня локтем в бок.
— Представленье началось. Вставай, ребята!
Одеваемся, выходим во двор.
Невзрачный человек, одетый в тряпье, кричит:
— Загубили мою жизнь, папаша! Эх, папаша! Худо вам на том свете будет, папаша!
Хозяин щелкает зубами, как старый волк, окруженный собаками, топает ногой.
— Пошел вон, прощелыга!
— Не сгину. Обездолили, папаша. Где маменькино приданое? На вечное босячество обрекли меня, папаша. Эх…
— Сам себя обрек, вор, — вставляет хозяин.
— Вы не вор, папаша? Не вам говорить, не мне слушать.
— Молчи, бесстыжая морда! Как смеешь отцу говорить такое?
— Не отец вы, кащей бессмертный.
— Уходи, поганец! — грозит Агафон. — Полицию позову.
— Что ж, зовите. Только я от своего не отступлюсь. В полном праве требовать. В суд подам, к архиерею пойду, губернатору пожалуюсь. Осрамлю, опозорю на весь город, папаша.
— Не будет тебе, псу, ничего, — спокойно говорит хозяин. — Все равно пропьешь. Чужим людям богатство откажу, тебе не оставлю по кабакам носить. Не жди.
— Сожгу я вас, папаша. Клянусь прахом незабвенной родительницы, сожгу. Есть терпенью предел, папаша.
— Зачем при свидетелях говоришь? — спрашивает хозяин. Глаза его сухо блестят. — Случись грехово дело, в тюрьму дурака посадят.
— Все едино конец, папаша.
Митька садится на чурбан, фальшиво голосит:
Митька икает, сплевывает под ноги.
Песня тоскливая.
В щели забора подглядывают соседи. Из флигеля выползают жильцы, портнихи. Хозяин окидывает людей хмурым взглядом.
— Вам чего надо? А? Ну, глядите, любуйтесь, как сыновья родителей почитают. Эх, народ-люди!
А люди не уходят. Кто-то, невидимый из-за сугроба, весело кричит:
— Митька, дай старику под девятое ребро! Уважь родителя.
Кто-то вступается за хозяина.
— Двинь его кистенем по башке, Агафон Петрович, нету законов — над родителем издеваться.
Хозяин подталкивает сына к воротам. Митька смиренно просит:
— Дай хоть трешку на опохмелье, папаша. Заказов нет, подыхаю с голоду. Эх, папаша!
Хозяин сует ему полтинник. Митька целует родительскую руку.
Глава тринадцатая
На углу останавливается господин, машет тросточкой. Очередной дремлет на козлах. Остальные сбились в тесный круг у вторых санок, слушают, должно быть, веселую сказку, гогочут. Господин машет второй раз. Я трогаю жеребца. Везу седока в Купеческий клуб, возвращаюсь на колоду. Подходят извозчики.
— Давно ездишь, малый?
— Недавно.
— Вот оно что. Ну, слезай!
Меня стаскивают с козел, начинают бить. Яростно отбиваюсь, даю сдачу направо и налево. Двое падают от моих кулаков на снег. Кто-то сильно ударяет меня кнутовищем по лбу — в глазах искры…
Подходит городовой. Извозчики расступаются.
— В чем дело? — спрашивает городовой, подкручивая усы. — Почему беспорядок?
— Новичка учим. Баловной малый оказался.
— Семейное, значит, дело?
— Так точно, — по-солдатски отвечает старый извозчик в бархатном кафтане.
Городовой ушел.
Я вытираю разбитые губы, сажусь на козлы, еду в Веселую слободу. Вечер. В переулках темно. На тротуарах, как всегда, толпы людей, равнодушных к извозчичьим делам и распрям, но кажется: все видели мой позор, насмехаются надо мной. Рассказываю все хозяину.
— Сам виноват, — говорит он, зевая, — надо было крикнуть головному. Нешто можно подавать без очереди? Другое дело, ежели барин подходит к колоде и садится в санки, — тогда вези. Барин может выбирать, кого хочет. Бывают капризные господа: то лошадь не нравится, то покрывало, дескать, грязное. Я когда-то сам ездил, был у меня пегий киргиз, ход имел страшный, любого рысака обгонял. А господа браковали: «Не хочу на пегой лошади ехать». Что поделаешь? Пришлось продать пегаша. Убыток понес. Все узнали, почему продаю коня, — не покупают. А что побили — не горюй. Битье — на пользу человеку. Нутро не повредили? Кости целы?
— Кажись, целы.
— Ничего, обойдется.
Старик говорит скучно, в желтых глазах просвечивает холодок, сухое лицо с поджатыми губами кажется окаменевшим.
Я один в полутемной каморке. Лицо вспухло от синяков, ссадин. Мысли тяжелые, злые. Ворочаюсь на жесткой постели, не могу успокоиться. Пью из умывальника ледяную воду. В голове звон.
Приехали работники. Волчок, узнав от хозяина о том, что со мной случилось, говорит:
— На каждой колоде есть старик вожак, начальник, судья во всех спорах. Надо угощать стариков. Поставь по бутылочке, обрезков, что ли, на закуску поднеси. Сухая ложка рот дерет. Задобришь стариков, пальцем не тронут.
Я пугаюсь. Сколько нужно купить водки, колбасы, чтобы стать своим на главных колодах? Первый месяц я согласился ездить бесплатно, задолжал на угощенье Волчку и Кузьме, а завтра, может, придется угощать околоточного, извозчичьего старосту, дворников и бог его знает еще какое начальство. Шагу ступить нельзя без магарычей!
— Не поставишь магарыч — бить будут, и поставишь — бить будут, — смеется Кузьма. — Новичков, особливо молодых, завсегда учат. Я скажу тебе, парень, нынче бить не умеют. Вот когда я начинал, били черт-те как здорово: и салазки бывалыча загнут, и снегу в штаны насыплют, и темную на колоде сделают.
— Жаловался?
— Ни боже мой! — отвечает Кузьма. — Кому пойдешь судачить на мир? Супротив мира один человек не устоит. В мыслях не держи, малый.