ДЕВУШКА СОЛДАТУ ПРИ РАССТАВАНИИ
Я так люблю тебя, Титан:
Бушует в сердце ураган.
Ты на земле такой один —
В сто раз сильней, чем Зевса сын.
Титан — бунтарь среди людей,
И даже старый Прометей
По быстроте и силе с ним
Никак не может быть сравним.
Но серая текучка дней
Душе наскучила твоей,
А трубы дымных городов
Стеснили ширь твоих шагов.
Еще недавно, полон сил,
Ты непонятным словом был
Или свиньи Цирцеи сном.
Доныне цепь звенит о том.
Она ведь с домом держит связь:
Смотри, чтоб не оборвалась.
Ведь я хочу тебя опять
Цепями старыми связать.
Твои глаза, полны огня,
Сквозь смерть смотрели на меня.
Ты слишком искушал тот свет,
Пока я не сказала — нет!
ТРАНСПОРТНОЕ СУДНО
Нелепые смешные акробаты,
Сбившиеся в одну кучу,
Чтобы скрутить сонную душу,
Мы лежим на палубе судна,
Но не можем никак заснуть.
Промозглый ветер так холоден,
А шатающиеся люди так небрежны,
Что стоит только задремать,
Как немедленно чей-то ботинок —
На твоей физиономии.
ЛУЗИТАНИЯ
Хаос! который сливается с воинственной целью,
Хаос! который является сердцем неистовой злобы
Хаос! который дает разрушать, разбивать, расточать,
Освобождая всю мощь безграничного зла,
Отточенного разумом железа и динамита.
Стальная логика, бездушная техника.
Теперь вы получили мирно шедшую Лузитанию,
Подарок Германии — всю землю они отдали бы тебе,
Хаос.
ДОЧЕРИ ВОЙНЫ
Румяная свобода рук и ног —
Расхристанная пляска духа с плотью,
Где корни Древа Жизни.
(Есть сторона обратная вещей,
Что скрыта от мудрейших глаз земли).
Я наблюдал мистические пляски
Прекрасных дочерей прошедшей битвы:
Они из окровавленного тела
Наивную выманивали душу,
Чтоб слиться с ней в одном порыве.
Я слышал вздохи этих дочерей,
Сгоравших страстью к сыновьям отваги
И черной завистью к цветущей плоти.
Вот почему они свою любовь
В укрытии крест-накрест затворяли
Смертельными ветвями Древа Жизни.
Добыв живое пламя из коры,
Обугленной в железных войнах,
Они зеленое младое время
До смерти опаляли, обжигая:
Ведь не было у них милее дела,
Чем дико и свирепо умерщвлять.
Мы были рады, что луна и солнце
Нам платят светом, хлебом и вином,
Но вот пришли воинственные девы,
И сила этих диких амазонок
Разбила скипетры ночей и дней,
Заволокла туманом наши очи —
Блестинки нежных ласковых огней,
Загнала амазонским ветром
Ночную тьму в сиянье дня
Над нашим изможденным ликом,
Который должен сгинуть навсегда,
Чтобы душа могла освободиться
И броситься в объятья амазонок.
И даже лучшие скульптуры Бога,
Его живые стройные созданья
С мускулатурой, о какой мечтают
Высокие архангелы на небе,
Должны отпасть от пламени мирского
И воспылать любовью к этим девам,
Оставив ветру пепел да золу.
И некто (на лице его сливалась
Мощь мудрости с сияньем красоты
И мускулистой силою зверей —
Оно то хмурилось, то озарялось)
Вещал, конечно же, в тот час, когда
Земля земных мужчин в тумане исчезала,
Чей новый слух внимал его речам,
В которых горы, лютни и картины
Перемешались со свободным духом.
Так он вещал:
«Мои возлюбленные сестры понуждают
Своих мужчин покинуть эту землю,
Отречься от сердечного стремленья.
Мерцают руки сквозь людскую топь,
Рыдают голоса, как на картинах,
Печальных и затопленных давно.
Моих сестер любимые мужчины
Чисты от всякой пыли дней минувших,
Что липнет к тем мерцающим рукам
И слышится в печальных голосах.
Они не будут думать о былом.
Они — любовники моих сестер
В другие дни, в другие годы».
РАССВЕТ В ОКОПАХ
Мрак осыпается, будто песок.
Древнее время друидов — сплошь волшебство.
Вот и на руку мою совершает прыжок
Странная крыса — веселое существо,
Когда я срываю с бруствера красный мак,
Чтобы заткнуть его за ухо — вещий знак.
Тебя пристрелили бы, крыса, тут же без церемоний,
Если б узнали о твоих, космополитка, пристрастьях:
Сейчас ты дотронулась до английской ладони,
А через минуту окажешься на немецких запястьях,
Если захочешь ничейный луг пересечь —
Страшное место последних встреч.
Ты скалишься, крыса, когда пробегаешь тропой
Мимо стройных тел — лежат за атлетом атлет.
Это крепкие парни, но по сравненью с тобой
Шансов выжить у них — считай что — нет.
Они притаились во мраке траншей
Среди разоренных французских полей.
Что ты увидишь в солдатских глазах усталых,
Когда запылает огонь, завизжит железо,
Летящее в небесах, исступленно алых —
Трепет какого цвета? Ужас какого отреза?
Красные маки, чьи корни в жилах растут,
Падают наземь — гниют, гниют, гниют.
А мой цветок за ухом уцелел:
От пыли лишь немного поседел.