Между тем Национальный корпус русского языка в качестве первого, кто использовал этот образ, называет И. Козлова — автора стихотворения «Романс» (1823). Его героиня вспоминает рощу, в которой она гуляла девушкой. Роща теперь отцвела, ручей стал мутным, а соловей замолк, но все это живет в ее воспоминании:
Ближайший риторический контекст для метафоры Козлова — стилистика литературы сентиментального «прекраснодушного романтизма», в котором к понятиям «душа» или «сердце» подбирались необычные определения, вроде «schöne Seele» или «полноты сердца». Например, в известной балладе В. Жуковского Людмила жалуется, что после смерти жениха «Не призвать минувших дней; / Не цвести душе моей»[823]. В случае с сердцем чувствительные романтики следовали библейской свободе в определении его свойств (ср. «избыток сердца», Мф. 12:34, ставшее клише «каменное сердце», Иез. 11:19), которая привлекла П. Юркевича к написанию статьи «Сердце и его значение в духовной жизни человека, по учению слова Божия» (1860), Иванова — к образу горящего сердца (Лк. 24:32), а Б. Вышеславцева вдохновила на книжечку «Сердце в христианской и индийской мистике» (1929). В нашу задачу не входит описывать актуальные литературные, изобразительные и эмблематические контексты, где появлялась ассоциация сердца и цветка. Укажем лишь на важность для Иванова ее «розенкрейцерского» варианта, см.: «Цвети же, сердце, / Жертвенная роза» (из «триптиха» «Розы», II, 435), а также «балладу» «Cor ardens rosa», откуда мы заимствуем цитату «О Роза, сердце бытия!» (II, 485) и т. д.
Однако сюжет на этом не заканчивается. Стихотворение Козлова представляет собой вольный перевод фрагмента из знаменитой поэмы Т. Мура (1779–1852) «Лалла Рук» (1817), из ее первой части «The story of the veiled prophet of Khorassan», что было обозначено уже при первой публикации в 1823 году[824]. Название стихотворения Козлова объясняется посвящением поэмы другу Мура, поэту Сэмюэлу Роджерсу, где она названа «this Eastern romance» (т. е. «любовная история/роман в восточном духе»), В оригинальном тексте девушка в самом деле вспоминает уединение в розах на берегу реки Бендемир (около руин Шалимара, как поясняет примечание автора). Там она в детстве слушала соловья, что казалось ей похожим на сладкий сон:
Далее она, как и героиня Козлова, интересуется, поет ли сейчас тот соловей и столь же ли ярки розы у тихой реки:
Нет, розы, некогда свисавшие над волной, увяли, но их запах собрала роса, именно запах и служит проводником воспоминания о лете, когда оно уже прошло:
Так и память извлекает аромат (суть) из удовольствия, прежде чем оно умрет, чтобы дышать им многие годы, и розовый куст стоит в душе столь же ярко, как некогда стоял перед глазами на берегу тихой Бендемир:
Мы привели столь обширные цитаты из поэмы, чтобы наглядно показать, что никакого сердца здесь не упоминается вовсе. Это добавлено Козловым, сохранившим опорные смысловые точки сюжета и размер (Ам4), но сменившим его рифмовку с перекрестной на парную и увеличившим объем. Неожиданность козловской метафоры не столь уж сильно бросается в глаза: в контексте стихотворения «сердце цветет» означает «сердце остается молодым», т. е. способным на любовь и в старости благодаря памяти. У Фета, как и далее у Соловьева, цветение сердца мотивировано предметами их поэтических медитаций — фетовскими ночными цветами и соловьевскими белыми колокольчиками, в то время как у Величко это связано, как и в первоисточнике, с переживанием быстротечности времени. Ивановское же словоупотребление, отрываясь от соловьевской и фетовской реальной мотивации и обозначая утешительное мистическое присутствие «милой», не забывает как о темпоральном, так и о связанном с ним мнемоническом контекстах использования этого образа[826].
Особенно это становится ясным, если под «милой», встреченной героем «Моего дома» в таинственной обители его души, понимать, в том числе, и «Лидию», «женственную Тень» его почившей жены. Смерть Л. Зиновьевой-Аннибал 17 октября 1907 года случилась накануне, как полагали оба супруга, нового этапа их вновь совместной жизни — после разочарования в С. Городецком и завершения сложных отношений с М. Сабашниковой[827]. Позже Иванов объяснял своему пасынку С. Шварсалону: «Ужели ты воображаешь, что я — скрывающийся за границей вор, или боюсь общественного суда, если я чувствую себя честным и правым? Моя совесть спокойна; я знаю, что мы с Лидией верны друг другу и нашей вере, нашему закону перед Богом, каким Он нам открылся, — и этого мне достаточно, чтобы презирать вражду и переносить непонимание»[828]. Закон, который открылся супругам Ивановым, надо понимать, имеет отношение к содержанию статьи «Ты еси», последнему совместно обсужденному ими тексту.
После заболевания жены Иванов сразу вызвал Н. Чулкову; сохранилось его благодарное письмо к ней с сообщением, что он выслал на дорогу «плэд», и с характерным замечанием «У нас здесь почти ничего нет» — Ивановы собирались уже уезжать[829]. Еще 17 октября Иванов и В. Шварсалон посылают К. Шварсалону телеграмму, чтобы он не приезжал[830], а уже 18-м октября помечена последняя запись дневника Л. Зиновьевой-Аннибал лета — начала осени 1907 года, хранящегося в Римском архиве поэта. Эти пять страниц заполнены Ивановым:
821
Фет А. А. Стихотворения и поэмы. Л., 1986. С. 177.
822
Козлов И. И. Полн. собр. стихотворений. Л., 1960. С. 75.
823
Жуковский В. А. Собр. соч.: В 4 т. М., 1959. Т. 2. С. 8. О контексте появления в словаре поэтического языка русского символизма выражения «рдела душа» см. в нашей работе: Обатнин Г. В. К теме «Вячеслав Иванов и литературные вкусы 1890-х годов» // Башня Вячеслава Иванова и культура Серебряного века. СПб., 2006. С. 134–135.
824
Поэма имела оглушительный успех и была переведена на многочисленные языки, включая персидский. Интерес к этой поэме Козлова, видимо, был опосредован обращенем к ней В. Жуковского («Лалла-Рук» и «Явление поэзии в виде Лалла Рук», 1821). А. Бестужев перевел часть из «Лаллы Рук» прозой под названием «Обожатели огня», другая ее часть, «Пери и Ангел», в переводе Жуковского была переиздана в 1912 году. Благодаря оратории Шумана она вообще заслужила большую известность (Рай и Пери. Оратория Шумана. Либретто. Пер. В. А. Булычев. М., 1911). В 1883 году Ю. Роденбергом была создана лирическая опера «Фераморс», основанная на том же тексте Мура, музыку к которой написал А. Рубинштейн. Никак не планируя затрагивать тему рецепции Мура в литературе модернизма, укажем все же на переводы его «Мелодий», составивших второй раздел поэтического сборника А. Курсинского (I. Полутени. II. Из Томаса Мура. Мелодии. М., 1896), а также на рассказ О. Руновой «Голова Медузы», имевший эпиграф из «Лаллы Рук» (Лунный свет. Пг., 1916. С. 25).
825
The Poetical Works of Thomas Moore Complete on One Volume. London, 1850. P. 333.
826
Схожий процесс абстрагирования значения образовал само понятие «мистика». Начало становления его современного смысла М. де Серто возводит ко второй половине XII века, когда выражение «corpus mysticum», т. е. «тайное, спрятанное тело», перестало обозначать просто хлеб и вино в таинстве евхаристии, но постепенно связалось с Церковью, ставшей в конце концов «телом Христовым» (Certeau М. de. The Mystic Fable. Chicago; London, 1992. Vol. I. The Sixteenth and Seventeenth Centuries. P. 76, 82 и далее). В дальнейшем слово «мистический» стало прилагаться, например, к словам «роза», или «сад», или «чувство». Мало-помалу эти особенные смыслы накапливались, и к концу XVI века образовалось существительное «la mystique».
827
События решающего лета 1907 года прослежены и богато документированы в книге Н. А. Богомолова «Вячеслав Иванов в 1903–1907 годах. Документальные хроники» (М., 2009. С. 199–274; сводку материалов, касающихся последних дней Зиновьевой-Аннибал см. на с. 245–249).
828
НИОР РГБ. Ф. 109. Карт. 10. Ед. хр. 45. Л. 14. Это письмо, от которого сохранился только заключительный, хотя и обширный фрагмент, должно быть поставлено в связь с письмом С. К. Шварсалона от 8 января 1913 года к Иванову, опубликованным А. Кобринским (см.: Дуэльные истории Серебряного века. СПб., 2007. С. 359–360).
829
РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 458. Л. 1 об.
830
Богомолов Н. А. Вячеслав Иванов в 1903–1907 годах. С. 260.