Мы отказываемся допустить сюда старый ЦИК и представителей городских дум. Делегаты крестьянских Советов должны быть избраны назначенным нами Крестьянским съездом, который одновременно изберёт и новый Исполнительный Комитет. Предложение исключить Ленина и Троцкого есть предложение обезглавить нашу партию, и на такое предложение мы не пойдём. И, наконец, мы вообще не видим никакой надобности в “Народном Совете”. Советы рабочих и солдатских депутатов открыты для всех социалистических партий, а ЦИК вполне точно отражает реальное соотношение их популярности в массах…».
Карелин заявил от имени левых эсеров, что они будут голосовать за большевистскую резолюцию, но оставляют за собой право видоизменить некоторые детали, так, например, порядок представительства от крестьян, и требуют сохранения за собой портфеля министерства земледелия. Эти требования были приняты…
Позднее, на заседании Петроградского Совета, Троцкому был задан вопрос относительно формирования нового правительства.
«Об этом я ничего не знаю, — ответил Троцкий. — Я в переговорах участия не принимаю… Впрочем, я не думаю, чтобы они имели большое значение…»
В эту ночь на конференции царила большая тревога. Делегаты городской думы вышли из её состава…
Но и в самом Смольном в рядах большевистской партии нарастала сильная оппозиция политике Ленина. В ночь на 17 (4) ноября огромный зал ЦИК был набит битком. Атмосфера была зловещая.
Большевик Ларин заявил, что уже приближается срок выборов в Учредительное собрание и что пора покончить с «политическим террором».
«Необходимо смягчить мероприятия, принятые против свободы печати. Они были необходимы во время борьбы, но теперь не имеют никакого оправдания. Печать должна быть свободна, поскольку она не призывает к погромам и мятежам».
Под крик и свист своих же партийных товарищей Ларин предложил следующую резолюцию:
«Декрет Совета Народных Комиссаров о печати отменяется… Политические репрессии подчиняются предварительному разрешению трибунала, избираемого ЦИК (на основе пропорционального представительства) [171] и имеющего право пересмотреть также все уже произведённые аресты, закрытие газет и т. д.»
Эта резолюция была встречена громом аплодисментов не только с левоэсеровских, но и с части большевистских скамей.
Аванесов поспешно предложил от имени сторонников Ленина отложить вопрос о печати до тех пор, пока не будет достигнуто соглашение между политическими партиями. Это предложение было отвергнуто огромным большинством голосов.
«Революция, завершающаяся в настоящий момент, — говорил Аванесов, — не побоялась поднять руку на частную собственность, а вопрос о печати должен рассматриваться нами именно как вопрос о частной собственности…»
Затем он прочёл следующую резолюцию, официально предлагаемую большевиками:
«1. Закрытие буржуазных газет вызывалось не только чисто боевыми потребностями в период восстания и подавления контрреволюционных попыток, но и являлось необходимой переходной мерой для установления нового режима в области печати, такого режима, при котором капиталисты — собственники типографий и бумаги — не могли бы становиться самодержавными фабрикантами общественного мнения.
Дальнейшей мерой должна быть конфискация частных типографий и запасов бумаги, передача их в собственность Советской власти в центре и на местах с тем, чтобы партии и группы могли пользоваться техническими средствами печатания сообразно своей действительной идейной силе, т. е. пропорционально числу своих сторонников.
Восстановление так называемой “свободы печати”, т. е. простое возвращение типографий и бумаги капиталистам — отравителям народного сознания, явилось бы недопустимой капитуляцией перед волей капитала, сдачей одной из важнейших позиций рабочей и крестьянской революции, т. е. мерой безусловно контрреволюционного характера.
ЦК предлагает поэтому большевистской фракции ЦИК категорически отвергнуть всякие предложения, клонящиеся к восстановлению старого режима в деле печати, и безоговорочно поддержать в этом вопросе Совет Народных Комиссаров против претензий и домогательств, продиктованных мелкобуржуазными предрассудками или прямым прислужничеством интересам контрреволюционной буржуазии».
Чтение этой резолюции прерывалось ироническими замечаниями левых эсеров и негодующими криками оппозиционных большевиков. Карелин вскочил со своего места и запротестовал: «Три недели назад большевики были самыми яростными защитниками свободы печати… Аргументы, приводимые в этой резолюции, странным образом напоминают точку зрения старых черносотенцев и царских цензоров: они ведь тоже говорили об “отравителях народного сознания”».
Троцкий произнёс большую речь в защиту резолюции. Он проводил различие между положением печати во время гражданской войны и её положением после победы: «Во время гражданской войны право на насилие принадлежит только угнетённым…». (Крики: «Кто же теперь угнетённый? Каннибал!»)
«Наша победа над врагами ещё не завершена, — продолжал Троцкий, — а газеты являются оружием в их руках. При таких условиях закрытие газет есть вполне законная мера самозащиты…» Затем Троцкий перешёл к вопросу о положении печати после победы.
«Позиция социалистов в вопросе о свободе печати должна быть точным отражением соответствующей их позиции в вопросе о свободе торговли… Власть демократии, организуемая ныне в России, требует полного уничтожения господства частной собственности над печатью, точно так же как и над промышленностью… Советская власть должна конфисковать все типографии. (Крики: «Конфискуйте типографию “Правды”!») Буржуазная монополия печати должна быть разрушена. Иначе нам не стоило бы брать власть! Каждая группа граждан должна иметь доступ к бумаге и типографскому станку… Право собственности на типографии и бумагу принадлежит прежде всего рабочим и крестьянам и только после них буржуазным партиям, составляющим меньшинство… Переход власти в руки Советов влечёт за собой коренное изменение всех основных условий существования, и это изменение не может не коснуться печати… Если мы не остановились перед национализацией банков, то с какой стати нам терпеть газеты финансистов? Старый строй должен умереть, и это должно быть понято раз навсегда…» Аплодисменты и злобные крики.
Карелин заявил, что ЦИК не может решить этот важный вопрос. Надо передать его в особую комиссию. Затем он произнёс страстную речь в защиту свободы печати.
Затем выступил Ленин, спокойно, бесстрастно. Он морщил лоб, говорил, медленно подбирая слова; каждая его фраза падала, как молот.
«Гражданская война ещё не закончена, перед нами всё ещё стоят враги, следовательно, отменить репрессивные меры по отношению к печати невозможно.
Мы, большевики, всегда говорили, что, добившись власти, мы закроем буржуазную печать. Терпеть буржуазные газеты — значит перестать быть социалистом. Когда делаешь революцию, стоять на месте нельзя: приходится идти либо вперёд, либо назад. Тот, кто говорит теперь о “свободе печати”, пятится назад и задерживает наше стремительное продвижение к социализму.
Мы сбросили иго капитализма, как первая революция сбросила иго царского самодержавия. Если первая революция имела право воспретить монархические газеты, то и мы имеем право закрывать буржуазные газеты. Нельзя отделять вопрос о свободе печати от других вопросов классовой борьбы. Мы обещали закрыть эти газеты и должны закрыть их. Огромное большинство народа идёт за нами!
Теперь, когда восстание уже позади, мы не имеем ни малейшего намерения запрещать газеты других, социалистических партий, поскольку они не призывают к вооружённому восстанию или к неповиновению Советскому правительству. Однако мы не позволим им под предлогом свободы социалистической печати захватить бумажную и типографскую монополию, пользуясь тайной поддержкой буржуазии… Технические средства печати должны стать собственностью Советского правительства и распределяться в первую голову между социалистическими партиями в строгом соответствии с относительной численностью их последователей…»
171
Слова, взятые в скобки, в протоколах ЦИК не имеются. — Ред.