У них в доме несколько детей переболели этой заразой. Подхватил ее и Алька. Сначала болезнь показалась нетяжелой — малыш даже играл своими солдатиками. Но потом стало понятно, что она все это время держала его в своих лапах, как хищная кошка, чтобы задушить в одно мгновение.
Когда до неузнаваемости отекший братик неподвижно лежал в своей кровати, а мать по-деревенски выла над ним, от его лица жалуясь на до обидного коротенькую жизнь, которая ему выпала, у Лиды не выходили из головы эти проклятые красные туфли.
Во время похорон моросил холодный дождь, но старшие Семилетовы его не замечали. Лида тоже — лишь чувствовала под рукой мамину спину, вспотевшую под тонкой кофтой:
— Мам, Алька из-за меня умер…
Мать молча посмотрела на нее воспаленными глазами — у нее не было сил разубеждать дочку.
Скоро мы уйдем, подумала Лида, а он останется совсем один. Эта мысль показалась невыносимой. Она вдруг вспомнила, что забыла положить ему в гроб его любимых солдатиков. Игрушечные солдатики показались ей сейчас важнее всего на свете, важнее самого обряда, и она сначала тихо, потом все настойчивее потребовала, чтобы могилу разрыли:
— Ему там будет скучно без солдатиков! — разрыдалась Лида, отталкивая отца и мать.
Прошло девять дней после Алькиной смерти, потом сорок дней, а кошмар все приходил к Лиде по ночам. Он имел вид Теплого переулка, в котором не было для нее места.
В этот раз Лида стояла перед желтым пятиэтажным домом, где жила Ася. Подъезд, захватанная медная ручка — все казалось знакомым. Она дернула ручку на себя.
На лестнице послышались недружный топот и громкое сопение. Это по-праздничному одетые Коляскины, крепко держась друг за дружку, поднимались к себе наверх. Домна в красной косынке отдувалась, как паровоз — она тащила за собой родственников. Лица у всех были нездоровые, с зеленым оттенком.
Коляскины оставили дверь квартиры приоткрытой, но ни Аси, ни ее родных дома не оказалось. Лида собралась уже уйти, когда из комнаты Коляскиных раздались крики, бормотание, потом что-то с продолжительным грохотом упало, снова упало, и воцарилась тишина. Что случилось?
Первым Лиде попался на глаза племянник Домны. Митенька неподвижно сидел на полу, прислонившись к этажерке. Рядом лежала его жена. Ее рот был раскрыт, глаза остекленели. Кудрявая голова молодой женщины была повернута в сторону, как у сломанной куклы.
Сама Домна Коляскина сидела за столом своей большой сумрачной комнаты, положив кулаки на скатерть и бессмысленно уставившись на муху на ободке чайной чашки. Муха взлетела, села Домне на раскрытый глаз — баба даже не моргнула.
Ее муж Михеич перегнулся через старое кресло из потрескавшейся черной кожи. Лица плешивого пекаря совсем не было видно, но, судя по его бессильно повисшим рукам, жизни в нем оставалось не больше, чем в остальных Коляскиных.
На столе задребезжала ложечка в чайной чашке, словно кто-то раздраженно размешивал сахар, собираясь расколоть чашку. Звук устремился к Лиде, проник в ее грудь, стал таким огромным и жестким, что его невозможно было вытолкнуть наружу даже криком.
Все, что Лида могла теперь сделать — это пятиться к выходу маленькими шажками, шепча единственную известную ей молитву: «Во имя Отца, и Сына, и Святого духа, и ныне и присно… и ныне и присно…». В жизни она давно не молилась, как мать ее ни заставляла.
«Аминь», — вдруг сказала Митенькина жена на полу. Коляскины оживали один за другим. Сзади подвинули стол: переваливаясь, Домна направилась к мужу, приподняла своего плешивого Михеича за шкирку. Он улыбнулся щербатым ртом и высоким, почти женским голосом обратился к Лиде: «Чего вы боитесь-то? Никто душу вашу не украдет — потому как души нет. Хе-хе…».
Чета Коляскиных бессильно сползла на пол, и Лида с опаской посмотрела на Митеньку и его жену. Она уже догадалась, что злой дух перелетал от одного тела к другому. Вместе Коляскины могли действовать, лишь находясь в общей связке.
Но племянник и его жена не пошевелились, а густое и тяжелое, не имеющее ни облика, ни имени, заходило вокруг Лиды. «Во имя отца и сына… и… господи… — зашептала Лида, опускаясь на колени, — кто-нибудь!»
По паркету заклацали, в комнате появилась собака. У нее были крылья, и она бежала, по-птичьи растопырив их. Собака зарычала в угол, где висела аляповатая картинка, изображавшая детей с бонной в украшенной цветами лодке. По стеклу картины пошли трещины, картинка упала на пол, развалившись на картонку, дешевую позолоченную рамку и горстку стекляшек.
Дух устремился на кухню, загремел там посудой.
— Я прогоню его в землю преисподнюю! — крикнула собака.
Вскоре с кухни послышался ее жалобный визг, и оттуда вышла Ася. Она шла к подруге, не говоря ни слова, загадочно улыбаясь.
— Скажи мне, что ты не с ними. Ася, скажи-и-и! — взвыла Лида.
Она продолжала выть, даже когда ее разбудили. Мать зажгла ночник, бросилась к заветной бутылочке со свяченой водой, набрала жидкости в рот, обрызгала дочь. Лида вздрогнула от холодных брызг, подождала чего-то и снова продолжила вой.
— О чем? О чем? Ну, доченька, хватит…
— Надо ее к врачам, — сонно заметил отец. — Которую ночь уже…
Мать ему не ответила. Обычно нещедрая на ласки, она прижала Лиду к себе, и они вместе сидели на краю кровати, медленно раскачиваясь.
— Ты ни в чем не виновата. Алька от дифтерии умер… Не мучь ты себя и нас, сил моих не осталось, — тихо внушала мама. Ее ночная рубашка так по-родному пахла свежим потом и хозяйственным мылом. Все реже всхлипывая, Лида, как маленькая, заснула у матери на коленях.
— Она здесь?
Света с подозрением осмотрела вешалку в коридоре, отыскивая на ней Машино пальто.
— Ты про Машу спрашиваешь? Она ушла на занятия вокалом, — ответила Лидия Николаевна.
— Зачем ресторанной певичке занятия вокалом? — презрительно усмехнулась дочь. — В ресторане, между прочим, за другое платят.
— Ну зачем ты так? Первый год не поступила девочка, у каждого случается. Ей же надо частные уроки оплачивать как-то… Галина Марковна говорит, что ученицы с такими данными у нее прежде не было, — возразила Лидия Николаевна. Она на самом деле очень хотела, чтобы мечты и таланты реализовались в жизни Маши. Ее жизнь представлялась ей жизнью Аси, потерянной и снова обретенной. — На будущий год, Бог даст, Машенька поступит. А что случилось?
Светлана, не снимая сапог, прошла в комнату, села на диван.
— Они встречаются.
— Кто? — не поняла старуха.
— Кто-кто… — с неожиданной грубостью передразнила Света. — Сережа наш и девка эта, которую ты у себя пригрела.
— Как встречаются? — сразу ослабела Лидия Николаевна.
Света устало закрыла свое лицо ладонями:
— Мам, ну ты же маленькая, хватит задавать наивные вопросы… Люси в ужасном состоянии, хочет разводиться. Я ее уговорила не рубить сгоряча, хотя бы ради ребенка. Может, съездят они с Сергеем в Англию — всё подальше от этой… и дурь с него сойдет.
— А вдруг, это совсем не то, что ты думаешь? Я сама спрошу Сережу, и с Машей поговорю.
— Ох, мама, и они тебе сразу все расскажут… Гнать эту аферистку надо. Немедленно!
— Гнать? — вдруг рассердилась Лидия Николаевна. — Я, чтоб ты знала, в семье этой аферистки два года в войну прожила.
— Что-то я раньше об этом не слышала, — с недоверием бросила Светлана.
На что Лидия Николаевна, не найдя подходящего объяснения, с упрямством повторила:
— Квартира моя, ты мне не приказывай.
— Хорошо, — дочь поднялась с дивана, — я иду в милицию. Скажу им — мол так и так, пожилая одинокая женщина стала добычей иногородней мошенницы! Они таких случаев много видели. Старых дур с квартирами в Москве навалом!
— Я из ума не выжила.
— Забыла, как тысячу долларов отдала? Похоже, это тебя не вразумило.
Прием был запрещенный — Лидия Николаевна ненавидела, когда ей напоминали ту историю.
— Я сама решу, кого приглашать, а кого поганой метлой гнать! — оскорбленная старуха поднялась, стараясь крикнуть громко и грозно, но получилось жалко, дребезжаще. И вид у нее был, как у слабого обиженного ребенка.