- Аграфенушка, почто скучная? - допытывался боярин Версень у дочери.
Аграфена всё отмалчивалась, наконец сдалась:
- Степанку жалко.
- Ух ты, - взбеленился боярин. - Что в голове держишь? Я вот запру тебя в светлице, чтоб и ноги своей не казала на улице. Слыханное ль дело, с дворовыми отроками дружбу водить! А я-то, я-то хорош. Словам тиуна Демьяна веры не давал. Ай-ай, - корил он себя…
Каждый раз, заводя о том разговор, Версень от гнева пучил глаза, тряс бородой.
- Степанка в бегах. Изловлю, засеку, - грозил он. Аграфена ругани отцовой не пугалась, дулась обиженно.
И Версень остывал. Знал, своенравная дочь, добром с ней лучше. Заговаривал помягче, спокойней:
- Ну как, Аграфенушка, бояре о тобе скажут? Тобе чать, замуж скоро, а ты всё озоруешь.
- Я, батюшка, - ответила ему Аграфена, - от тебя уходить не думаю и замуж не хочу. Нет у меня охоты в мужнюю рожу глядеть.
- Ах, негодница, - хихикнул Версень, остыв от гнева, - аль не люб тобе никто из боярских сынков? Неволить я тобя не стану, но с дворовыми отроками дружбу не води…
Аграфена те отцовы слова мимо ушей пропускала. От стряпухи знала она, что Степанка где-то в Москве. Каждый раз, выходя в город, надеялась увидеть его. Хотелось Аграфене посмотреть на Степанку да узнать, когда же будет он именитым.
Посмеивалась в душе Аграфена, представив Степанку боярином вроде отца либо Родивона Зиновеича.
Но Степанка исчез, и начала Аграфена думать, что покинул он Москву навсегда.
Подкралась смерть и к митрополиту Симону. Загодя почуяв её, позвал он к себе Иосифа Волоцкого, исповедался. Один на один при последнем издыхании говорил Симон настоятелю:
- Хочу сказать те, сыне. Великий грех взяли мы с тобой на душу. И хоть отпустил ты мне вины мои, но казнюсь яз душой. Силён искуситель, коему поддался яз в тот недобрый час.
Иосиф наклонил голову. Бледными тонкими пальцами затеребил тяжёлый серебряный крест на груди. Спросил сдавленно, глухо:
- О чём ты, отче?
- Сам, сыне, ведаешь. К чему прикидываешься? Помнишь, как приезжал ко мне и о Вассиане речь вёл? Так скит тот, знаю яз, сожгли.
Симон вздохнул. Брови Иосифа взметнулись. Он проговорил сердито:
- Вот ты о чём, отче. Но то дело рук Вассиановых людишек. Их злодейство. Подобно гадам ползучим, жалят они нас. Глаголят, мы-де огнём очищаемся.
- Нет, - прервал его печально Симон и поморщился. - Не говори мне ныне того, не успокаивай. Вишь, яз перед Богом встану и ему за вины наши с тобой отвечу. На Вассиане нет греха, коий мы захотели на него взвалить. Смирись, сыне, смирись, и Бог простит тя.
- Прости, отче, - Иосиф склонился к ложу умирающего, - прости.
Слабым, лишённым жизни голосом Симон ответил:
- Кайся, сыне. Яз же беру грех твой на себя. - Перевёл дух. Глаза его медленно закрылись. Одними губами, спокойно прошептал: - Прощай, сыне.
Давно не видывал Вассиан Москвы, давно. В молодые годы попал в Белозерский край. Постригли его в монахи, и с той поры жил он в ските Нила Сорского. От него и учение принял. Люто ненавидел Вассиан Иосифа Волоцкого и его последователей. В проповедях своих верный ученик Нила грозно обрушивался на игумена Иосифа и иосифлян, упрекал их в корысти и алчности. Воинственным нестяжателем, злым Вассианом звали его иосифляне.
В споре, в долгой борьбе раскололась русская церковь[151]. Одни иосифлянами себя считали, другие - нестяжателями.
Бояре нестяжателей руку держали. Ишь какие у монастырей земельные угодья! Так, гляди, церковники и на боярские вотчины замахнутся. У попов глаза алчные, брюхо ненасытное.
Проповеди нестяжателей лишить монастыри земельных наделов по душе и тем смердам, кто пахал её и сеял на ней. Но иосифляне сильны, за них стоял и покойный великий князь Иван Васильевич, и митрополит Симон.
Нынешний митрополит Варлаам, как и великий князь Василий, проявляет к нестяжателям терпение, да надолго ли? Вот и Вассиана позвал на Москву великий князь Василий, к столу приглашал. Но зачем из Белозерского края вызвал, ни словом не обмолвился, а Вассиан сам об этом не спросил. Надо будет, Василий скажет…
С зарею поднялся Вассиан, долго молился, не покидая кельи, потом, нахлобучив скуфейку, вышел во двор.
Высокий, ширококостный, с грубыми чертами лица и крепкими, привычными к работе руками, Вассиан совсем не походил на того, прежнего боярина. Но ведь и времени прошло! Посчитай, скоро двадцать лет, как распрощался он с мирским именем. Тогда звался он не Вассианом, а боярином Василием, сыном именитого Ивана Юрьевича Патрикеева.
Были бояре Патрикеевы противниками великой княгини Софьи. Не могли смириться, что она власть великокняжескую над боярской выставляла. Хотела бояр холопами государевыми видеть. И за ту нелюбовь к княгине Софье подверглись Патрикеевы суровой опале!
Прикрыв дверь кельи, Вассиан осмотрелся. Симонов монастырь в Москве, где поселился Вассиан, огромный и многолюдный, не сравнить с Сорским скитом. Там низкие, тесные кельи одна к другой лепятся, бревенчатая избушка, здесь, в Москве, церковь просторная, с шатровой крышей и апсидами[152]. Кельи монашеские хоть и рубленые, но добротные. Здесь же, в монастыре, светлая трапезная с длинными опрятными сосновыми столами и лавками; к трапезной примкнула поварня. В углу двора бревенчатые амбары, на дверях тяжёлые замки, за амбарами баня. Монастырь с постройками обнесён высокой изгородью.
Нет у Симонова монастыря земель, но живёт его братия безбедно. Кормят смерды из окрестных сел, да и бояре подносят. Радуется Вассиан… К этому и зовёт он. Зачем монастырям земли? Лишняя забота отрывает монахов от церковных служб…
У входа в поварню инок колол дрова. Заметив Вассиана, низко поклонился. Вассиан подошёл к нему, взял топор, легко взмахнул, ударил по чурке. Она с треском раскололась. Снова взметнулся топор в руках Вассиана.
Колол дрова долго, со знанием. Там, у Нила в ските, привык к этому. Когда гора чурок уменьшилась вдвое, передал топор иноку. Зазвонили колокола на звоннице, настойчиво созывая к утрене монахов и прихожан.
У распахнутых настежь ворот со скрипом остановилась колымага. Вассиан пригляделся. Хоть и издали, а без особого труда узнал в подъехавшем на богомолье боярина Версеня. Подумал: «Всё такой же худой, без дородности боярин Иван».
Смахнув с лица пот, Вассиан не спеша прошёл в церковь.
Выстояв утреню, Вассиан с Версенем уединились. В келье полумрак, тишина. По стенам сухие травы висят пучками, привялой травой посыпан дощатый пол, и от всего этого в келье пахнет лугом.
Разговор вели долгий, неторопливый. Сидели друг против друга, удивлялись, как незаметно постарели, каждому за сорок перевалило. В волосах густая седина, и лицо в морщинах.
- За кои годы встретиться довелось, - плакался Версень.
- На то воля не наша, - задумчиво произнёс Вассиан. - И не по охоте покинул я мирскую жизнь. Но не ропщу.
Поскрёб Версень в бороде, сказал с сожалением:
- Кабы послушал нас великий князь Иван Васильевич в ту пору да завещал великое княжение не Василию, а внуку Дмитрию, то не случилось бы того, чем ныне тяготимся.
- Сам ведаешь, Софья с Василием в силу вошли, - прервал его Вассиан. - За то, что противились им, и кару претерпели. Нынче, боярин Иван, строптив Василий, как прежде, либо обмяк?
Версень сокрушённо махнул рукой:
- А, пустое. Горбатый горб до гробовой доски носит.
151
…раскололась русская церковь. Одни иосифлянами себя считали, другие - нестяжателями. - Среди церковников произошёл раскол: нестяжатели, среди которых были Нил Сорский, Вассиан Патрикеев и др., требовали отказа церквей и монастырей от земельной собственности, так как считали, что монахи должны кормиться только результатом труда рук своих. А иосифляне, то есть последователи учения игумена Иосифа Волоцкого, отстаивали право монастырей и церквей на землевладение.
152
Апсида - часть церкви, примыкающая к основному корпусу.