Затихли все, жевать перестали. Ждут ответа Василия. А тот не торопится. Вскинул брови, посмотрел то на одного брата, то на другого. Наконец заговорил:
- Брат Семён и вы, Юрий и Дмитрий, к тому, что выделено вам отцом нашим, покойным государем Иваном Васильевичем, добавить не могу, ибо государство крепко единством, а не вотчинами. Вы же не по миру пущены, и обиды ваши напрасны. Надобно нам сообща Русь крепить. А коль будем мы порознь, откуда силе взяться? - Зажал в кулаке бороду, откашлялся: - Мыслю я, братья, поход на Казань готовить. По весне пошлю полки на Мухаммед-Эмина. Отец наш Ахмата заворотил и тем самым дал понять Орде, что нет её ига над Русью. Нам же Казанью владеть, ибо та Казань ключ у Волги-реки…
Замолк, поднялся, дав знать, что большего не скажет.
Братья покинули трапезную. Проводив их взглядом, Соломония промолвила:
- Зачем зло на себя накликаешь, Василий! Да и с боярами гордыни не держи, совета их спрашивай, и будет тогда тишь да благодать.
- Не твоего ума дело, Соломония! - оборвал жену Василий. - О какой тиши речь ведёшь? Уж, не о той ли, когда Русь уделами терзалась да усобицами полнилась? Тому сейчас не быть, а в советах боярских не нуждаюсь. - И, повернувшись к жене спиной, добавил резко: - Тако же и в твоих!
Из трапезной братья перешли в просторную гридню. Массивные каменные колонны подпирали расписанный красками потолок День к вечеру, и сквозь высоко проделанные полукруглые оконца тускло проникал свет. Князья остановились посреди гридни. Юрий сказал насмешливо:
- Воистину, Семён, глас твой вопиет в пустыне. Нет, не могу быть здесь боле, завтра же покину Москву.
И повёл глазами по братьям.
Не заметили, как оружничий государя, боярин Лизута, находившийся в гридне, при Юрьевых словах затаился за колонной.
Князь Семён насупился. Дмитрий поморщился, сказал:
- Не суди, Юрий, Василия, не ищи раздоров. Юрий оборвал злобно:
- Я раздоров не желаю, но и ты, Дмитрий, нас с Семёном не вини. Не иди в защиту Василия. Ты как, не ведаю, а мы в обиде. Един отец у нас с Василием, так отчего ему шесть на десять городов достались, а нам на всех три на десять?
Оружничий Лизута и дышать перестал, весь во внимании. Ладонь к уху приложил, напрягся. А братья своё ведут.
- Верно сказываешь, - поддакнул Семён.
- И я тако же, как и вы, братья, - по-иному заговорил Дмитрий, - к чему нападаете на меня? Мне бы только по добру, без вражды, коль уж уселся Василий отцовской волей на великом княжении.
Заскрипели половицы. Оружничий оглянулся. К князьям подходила Соломония. Братья прекратили разговор. Семён сказал, обратившись к великой княгине:
- Злобствует на нас брат наш Василий, а почто, и сами не ведаем.
- На тя, сестра, надежда наша, замолви слово. Не лишку просим мы у него, а по нужде нашей, скудости.
У Соломонии взгляд холодный и ответ короткий:
- Сердцем рада, да нет моей власти над великим князем. Разве не чуете вы того? Не злите его понапрасну, Бог милостив, глядишь, отойдёт сердцем великий князь, тогда и просьбу вашу исполнит.
И, поджав губы, вышла из гридни. Князья направились вслед за ней. Оружничий, вытерев рукавом вспотевший лоб, поспешил с доносом к великому князю.
Воротившись из трапезной, Соломония закрылась в молельной. Опустившись на колени, допоздна отбивала поклоны. Крестилась истово, шептала слова молитвы, и горячие слёзы текли по её щекам.
Нет покоя Соломонии. Была и у них с Василием любовь, а ныне исчезла, что туман поутру.
Знает Соломония, тому причина её бесплодие. Она уж и на богомолье по монастырям ездила, и знахарок выспрашивала, а детей всё нет. И остыла любовь, угасла.
Редко заходит Василий к Соломонии в опочивальню, ох как редко, остыл. Будто и не жена она ему вовсе.
Соломония устремляет свой взор на угол, густо уставленный иконами. Киоты в золоте, блекло горит лампада перед Спасом, строги глаза святых.
Опершись рукой о пол, Соломония поднялась. Хрустнули в коленях кости. Послюнив пальцы, она поправила фитилёк в лампаде, ещё раз перекрестилась.
- О Господи, - просит княгиня. - Чем грешна яз[142]? Пошли мне счастья скудного, доли женской.
И, видно, не веря в исполнение своей просьбы, она печально качает головой:
- Нет, верно сказывают, сломанное дерево не срастить без следа.
Припомнила разговор, затеянный князьями в гридне. Забыв на время о своём горе, Соломония говорит вслух:
- И встанет брат на брата…
Пугается сказанного, озирается, крестится:
- Прости, Господи…
В думной палате в мерцании восковых свечей, горящих в медных подставцах, в одиночестве поджидает братьев великий князь Василий. Барабанит пальцами по подлокотникам, блуждает взглядом по стенам, увешанным оружием.
В этом кресле из чёрного дерева, отделанного дорогими каменьями и золотом, восседали его, Василия, отец и дед, великие князья Московские. А вдоль стен, на лавках, бояре рассаживались, совет с великими князьями держали.
В последние годы отец, Иван Васильевич, редко созывал их, сам любил думать. Василий тоже не очень верит в боярский разум.
Сколь раз он наблюдал, сидят они в палате на лавках, иные дремлют, носы в высокие воротники уткнув, а кои от скуки рот кривят в зевоте. А то выпалит иной глупость и пучит глаза, вот-де и он совет подал…
Порог палаты переступил Дмитрий, следом за ним Семён с Юрием. Василий кивком указал на лавку:
- Садитесь!
Дождался, пока они уселись, и только тогда спросил, насмешливо прищурив глаза:
- Значит, Юрий, глас Семёна вопиет в пустыне? Ась? Кажись, твои слова, не обманываюсь? Ты так, Юрий, сказывал? - И вперился взглядом в брата, насквозь пронизывает. - Меня не чтишь? Терпеть не можешь? Верно сказываю?
Побледнел Юрий, зад от лавки приподнял. А Василии уже до Семёна добрался:
- И ты, Семёне, завтра с Юрием отъезжаешь? - Не говорит государь, бьёт братьев словами. Вздохнул. - Ох-хо-хо, зависть чёрная! Ну, Бог с вами. Покликал я вас, чтоб сказать: надумали ехать без моей воли, поезжайте, перечить не стану. Но знайте, дам я вам своих бояр и дьяков, и быть им при вас моими очами и ушами. Вы же людям обид не чините, ибо за то в ответе будете.
А тебе, Дмитрий, - Василий повернулся к другому брату, - из Москвы не отъезжать, а по весне с воеводами Фёдором Бельским да Александром Ростовским Казань воевать идти! - Встал, властный, не терпящий возражений. Братья тоже поднялись. Василий продолжил: - От вас оправданий слышать не желаю. Дорогой отсюда свары не затевайте, гадаючи, откуда известно мне о вашем разговоре в гридне. На то и государь я, чтоб наперёд читать мысли людские…
Князья ушли, а Василий ещё долго оставался в палате. Опустившись в кресло и склонив голову на ладонь, задумался; мысленно рассуждал сам с собой.
…Братья родные, но чем вы лучше тех бояр, какие не о единстве Руси пекутся, а рвут её на уделы? Этим боярам давно не по нраву он, Василий, им бы на великом княжении лицезреть такого князя, как племянник Дмитрий.
Дмитрий, сын покойного брата, родного Василию по отцу и неродного по матери, от первой отцовой жены.
Боярам-усобникам Дмитрий по душе, мягок и послушен, их умом бы жил.
Разве может он, Василий, запамятовать, как отец, озлившись на мать, сообщил на боярской думе, что государем станет после него не Василий, а Дмитрий?
142
Яз - «я» в древнерусском языке.