Ирен подняла глаза на одну из сторожевых башен и задумалась о смысле этого слова. Интересно, какую цену должен заплатить такой достойный человек, как Тэб Мейсон, за то, что он сейчас совершит. Воспоминания о содеянном будут еще долго преследовать его. А если учесть, что это за человек, то наверняка до конца его дней.
Ирен взяла дочь за руку.
— Мне полагается быть там, — сказала она.
Мейсон, капеллан и Дункан Льюис привели Роббина в комнату казни. Льюис, как начальник команды по исполнению приговора, снял с Роббина кандалы и попросил его лечь на стол. Затем четверо из команды Льюиса коричневыми ремнями с пряжками размером с кулак прикрепили его к столу. Ноги, руки, грудную клетку.
Всех членов команды Мейсон выбрал лично. Просмотрел личное дело каждого, результаты психологических тестов, а также расспросил относительно причин, почему они вызвались участвовать в исполнении приговора и поддержали ли это их решение близкие и церковь. Все четверо ответили, что симпатизируют Роббину и видят свою работу в том, чтобы доставить ему минимум страданий. Однако независимо от того, сколько раз он отрабатывал с ними процедуру исполнения приговора — лично прошел с каждым в комнату казни, показал, как нужно пристегивать ремни, заставил их потренироваться друг на друге, пройти последний отсчет, — ничто из этого не спасет их от эмоционального потрясения, когда они почувствуют, что все происходит по-настоящему. Может, шок наступит не сразу, не сегодня, подумал Мейсон. Может даже, не раньше чем через неделю или даже год. А может, лишь тогда, когда они сами доживут до старости и будут ждать собственного последнего часа. Но то, что этот момент наступит, он знал точно. Он убедился, что на смертнике застегнули все ремни, испытывая при этом и благодарность и стыд. Особенно после того, как Роббин приподнял голову и поблагодарил всех.
Мейсон написал своей команде письмо, в котором сообщил, что горд тем, что работал вместе с ними, и попросил, чтобы такую же преданность делу они выказывали и при его преемнике. Затем он написал Уотерсу — сообщил, где искать те или иные папки, а также ввел в курс тех или иных дел, которые, по его мнению, требовали своего продолжения. Тюрьма все больше и больше превращалась в клетку для умалишенных. Теперь тюремные камеры все чаще заполняли безумные люди, которым требовалась медицинская помощь и лекарства. Мейсон обратил на это внимание еще в Иллинойсе, в случае с собственным братом. Тьюлейну место было в клинике, а не в тюрьме. Более того, из-за этого он все чаще и чаще попадал в неприятности — ввязывался в драки, покушался на жизнь полицейского. Все это требовало перемен. Вся система требовала перемен, но самое лучшее, что он мог бы сделать, — это найти средства, чтобы пригласить психотерапевтов. Все это он изложил в записке своему преемнику и генпрокурору, которую те получат в понедельник, после того как сам он подаст в отставку.
Роббин вновь положил голову на подушку. Его дыхание было глубоким и ровным. Мейсон кивнул коллегам, и те, за исключением Льюиса, вышли из комнаты. Спустя минуту вошла медсестра, в зеленом хирургическом костюме, зеленой шапочке и маске. Эта женщина работала в тюрьме вот уже десять лет. До этого она была медсестрой в педиатрической клинике. Мейсон всегда находил эту смену поля деятельности несколько странным и, глядя на нее сейчас, еще более странным счел ее больничный наряд. Ведь ей предстояло лишь посмотреть на монитор и запустить капельницу, вот и все. По инъекции в каждую руку. Единственное объяснение, которое пришло ему в голову, было то, что этот костюм придавал ей некую анонимность и чувство собственной значимости, без которого выполнить то, что ей предстояло сделать, было едва ли возможным. И все же нервы взяли верх, и, как она ни старалась, поймать вену никак не могла. Мейсон внутренне напрягся: ведь если у нее не получилось ввести иглу с первого раза, ей придется надрезать Роббину вену. А этого ему хотелось меньше всего. «Боже, умоляю Тебя, — прошептали его губы, — сделай так, чтобы ей не пришлось делать надрез. Только не это».
После очередной безуспешной попытки Роббин заговорил — попросил ее успокоиться и взять себя в руки.
— Вы когда-нибудь наблюдали китов? — спросил он.
— Я выросла в Ньюпорте, — ответила она через маску. — Мы их видим постоянно.
— Понятно, — произнес он. — Представляю.
На этот раз ей удалось попасть сначала в одну вену, затем в другую. Она вытерла ему руки, выбросила ватные комочки и куски смоченного в спирте бинта и сняла резиновые перчатки. Затем встала рядом с Роббином и стащила с лица маску.
— Я буду молиться за вас, — сказала она и, поскрипывая резиновыми подошвами о скользкий линолеум, вышла.
Мейсон вновь подошел и, встав рядом с Роббином, посмотрел на часы и покачал головой влево-вправо. Шейные мышцы одеревенели, желудок сжался в узел. В половине двенадцатого он выпил чашку кофе и до сих пор ощущал во рту его горьковатый привкус. Ему хотелось его сплюнуть. Или же расплакаться. Или с силой вогнать во что-нибудь кулак. А лучше все сразу, подумал он и посмотрел на телефон, надеясь в душе, что тот зазвонит.
Ровно в полночь начальник тюрьмы штата Орегон кивнул Дункану Льюису, который, в свою очередь, отвернулся и дернул за шнур. Шторки поехали вверх. В комнате для свидетелей стояли трое мужчин и одна женщина, их каменные лица ничего не выражали. Роббин приподнял голову, посмотрел на репортеров и вновь опустил.
— Ее там нет, — произнес он.
— Нет.
— Вот и хорошо. Я боялся, что она придет.
Мейсон не ответил.
— Вы хотите что-нибудь сказать?
— Если только вы того просите.
Роббин приподнял голову, посмотрел сквозь окошко и вновь откинулся на подушку.
— Подумаю позже, — произнес он и подмигнул начальнику тюрьмы.
Блисс посмотрела на часы.
— Одна минута, — прошептала она. Затем сквозь шорох шин об асфальт она услышала пение. Вернее, кто-то скандировал хором. Пьяные голоса что-то выкрикивали в такт мелодии, которая была ей знакома еще по школе.
Подъезжая к парку, они с матерью проехали мимо толпы, собравшейся возле тюремных ворот. У некоторых в руках были свечи, на лицах — скорбные маски молчания. Другие явно пребывали в приподнятом настроении, обменивались ликующими возгласами и банками с пивом.
Блисс закрыла глаза и пожала матери руку. Она представила начальника тюрьмы. Спокойного, исполненного чувством собственного достоинства, а также долга и справедливости, которые по всем параметрам превосходили ее собственные. Она не знала, что, собственно, сделало его таким, каков он есть, но она знала точно, что хотела бы узнать о нем как можно больше.
— Скажи, — произнесла мать, обращаясь к дочери под аккомпанемент скандирования, — тяжело быть прокурором?
Блисс открыла глаза и кивнула:
— Я жутко устаю. Видеть всю эту боль, поломанные жизни, искалеченные во всех отношениях, и не иметь возможности все это исправить. — Она втянула голову в плечи, защищаясь от пронизывающего ветра. — Все это жутко угнетает.
Мейсон посмотрел на свои ботинки. Через тридцать секунд он достанет из кармана перчатки, наденет их и даст сигнал дежурному в кабине, который нажмет на кнопку и повернет краники на трубках, по которым в вены Роббину начнет поступать летальная смесь, отмеренная невидимыми руками и доставленная по назначению холодными, бездушными, бесчувственными устройствами. Они жужжат, гудят и пощелкивают, не ведая никакой разницы между жизнью и смертью.
Тогда у себя дома Мейсон не позволил себе прикоснуться к Блисс. Не привлек ее к себе, не стал осторожно снимать, слой за слоем, одежду, отделявшую их обоих от чего-то такого, что они оба пытались избежать. Вместо этого он сказал ей, как ее мать может помочь Дэниэлу Роббину. Затем он отвез Блисс в мотель, после чего вернулся на работу. Оказавшись у себя в кабинете, он пролистал мнения адвокатов, статуты, административные правила — все, что так или иначе могло подсказать ему, что ждет Роббина в последние дни его жизни и что ждет его после того.