Шли дни, и мы продолжали пребывать в состоянии полной растерянности. Когда же наконец в поле зрения наших телескопов появилась Земля, контрольная аппаратура стояла на положении «нормально». Нам только казалось странным упрямое молчание всех каналов радиосвязи. Радист был совершенно убежден, что на корабле все в порядке, а не откликаются радиостанции всех четырех частей света. И даже когда стали смутно различимы контуры континентов, в эфире продолжала царить зловещая тишина. Между тем появилась возможность с помощью специального электронного приспособления вычислить нашу траекторию и установить тормозной механизм таким образом, чтобы автоматически опуститься в Карибском море к югозападу от осиной талии Американского континента. До меня донеслись безбожные ругательства моего коллеги, стоявшего у телескопа, — его возмущало, что треклятый Панамский канал как бы начисто исчез с карты Земли. Я тогда не придал его словам большого значения, ибо напряженно ожидал, когда включатся тормозные ракеты.
Едва мы приводнились, как страшный толчок потряс наш корабль. Через толщенные, раскаленные снаружи до бела стены капсулы было слышно, как кипит вода. Струя пара высотой не менее километра взметнулась к небу. Корабль медленно поднимался кверху в кромешной водной тьме.
Я уцелел каким-то чудом. И мне стоило огромного труда взять себя в руки. Электропитание вышло из строя. Наконец, сквозь стекла иллюминаторов брызнули солнечные лучи. Я увидел бездыханные тела моих спутников — кровь шла у них из носа и ушей…
Все мои попытки установить связь с какой-нибудь радиостанцией с помощью коротковолнового передатчика оставались безуспешными. Мне пришлось подключить гидравлические прессы, чтобы открыть люк с верхней стороны моего вращающегося отсека. Я так и ахнул от удивления, когда увидел, что нахожусь всего лишь в километре от окаймленного высокими пальмами песчаного берега, на котором теснились тысячи пестро одетых людей. За ними на фоне нежно-голубого неба и смарагдовой зелени я мог без труда рассмотреть город. Его терракотовые, белоснежные, серые, словно из обсидиана, дворцы и храмы…
…Морской ветер резко подталкивал капсулу к берегу. Я уже находился метрах в двухстах от суши, но все еще не слышал ни звука. Со всех сторон к берегу молча стекались люди в пышных и ярких одеждах, украшенных золотом и сверкающими камнями, в головных уборах из пестрых перьев…
Мне вдруг вспомнилось одно письмо, которое уже лет сорок хранилось в архиве нашей лаборатории. Даже я долгое время не имел к нему доступа, и только накануне отлета мне показали его фотокопию. Письмо пришло в адрес лаборатории от одного монаха-трапписта из какого-то европейского монастыря. Монах этот, обладавший, по его словам, даром предвиденья, с неслыханным фанатизмом предупреждал отступиться от дерзкого познания миров за пределами нашей Вселенной. Тогда я принял это письмо за последний психологический тест и не придал ему никакого значения. Теперь я понял его смысл… Но это «теперь» уже не было моим временем, моей эпохой. Я вступил в мир, тысячелетиями принадлежавший к прошлому, к прошлому человечества.
Наверное, никогда человек не испытывал того чувства одиночества, которое охватило меня. Потерпевший крушение на корабле, который налетел на коралловый риф, изнемогая от голода и жажды вдали от морского пути, все еще сохраняет крупицу надежды, веры в свою счастливую звезду и пристально вглядывается в горизонт, не появится ли там парус или дымок. Мне же не на что было надеяться, не было той былинки, уцепившись за которую я смог бы возвратиться в свою прежнюю жизнь…
Тысячи глаз неотрывно следили за мной. Голова у меня кружилась, словно во хмелю. И все же я смело выплыл из неглубокой воды и пошел прямо на ожидавшую меня толпу. Моя жизнь могла быть в любой момент прервана отравленной стрелой, бумерангом или просто острым камнем. Но мои опасения были напрасными. Я почувствовал, что мой переливающийся всеми цветами радуги комбинезон оказывает магическое действие на туземцев, охраняет от всякого нападения.
Когда я добрался до берега, толпа расступилась передо мной и опустилась на колени. Было невыносимо жарко, раскаленный воздух шевелил верхушки пальм. Я сорвал с головы шлем и швырнул его на песок в гpyдy засохших морских звезд. И тогда по берегу прокатился легкий стон. Медленно нарастая, он перешел в ликующие возгласы, своим плавным ритмом напоминавшие грегорианские песнопения. Из коленопреклоненной толпы выделился мужчина в великолепном уборе из перьев и длинном лиловом одеянии. Извиваясь в танце, он стал выкрикивать повторяемое тысячами голосов слово, которое отныне стало моим именем: «Кецалькоатл, Небесный Пернатый Змей.»
5. Очень короткий эпилог
0'Хара кончил свой рассказ. Несколько секунд молчания показались мне вечностью. Потом он поднял глаза. И я увидел в них страх загнанного зверя, ожидающего неминуемой смерти. В тот вечер я больше не задавал ему вопросов. Позднее он поведал мне о том, что с ним произошло в дальнейшем. О том сострадании, которое вызвали в нем записки человека из будущего, заблудившегося во времени. О том, как кстати пришло письмо, отзывавшее его в Штаты. О своем решении укрыться в монастыре.
— Для меня это было единственным выходом, — просто сказал он.
Я согласно кивнул и положил руку ему на плечо. Надо было расставаться. Когда двери монастыря закрылись за мной, я почувствовал себя ужасно одиноким, словно тот незнакомый мне человек, который, пройдя через множество спиралей времени, шел по залитому солнцем песчаному берегу в звенящую тишину неизвестности навстречу своей одинокой судьбе.
БОЛГАРИЯ
ЕЛМИЛ ХРИСТОВ
ЗАБАСТОВКА
В первый момент Польтаво понял, с кем говорит шеф. Кроме коренастой фигуры за столом, в кабинете никого не было. Но когда из стоявшего вполоборота кресла раздался тоненький, пискливый голосок, он увидел щуплую фигурку генерального директора концерна «Бианка». По опыту инженер знал, что за каждым посещением этого пигмея предстоят часы напряженной работы. Синьор Ферручини был не только самым щедрым, но и самым капризным клиентом фирмы.
Польтаво подождал, пока Сартуццо проводит клиента, потом сел в еще теплое кресло. Он явился слишком рано и ожидал неприятностей. Но шеф был настроен великодушно.
— Итак, молодой человек, — сказал он, — начнем. Пишите! Прежде всего — сценарий для сорокаминутной постановки. Пусть речь идет о встрече двух молодых людей у озера Дель Кампо. Дайте побольше настроения, динамики и в конце — свадьбу. Используйте случай для рекламы экскурсионных прогулок на озеро в автобусах «Петруччи и Басси»! Дальше. Веселый диалог-скетч для двух комиков. Пусть оба яростно утверждают одно и то же, возражая друг другу. Зритель же из этого спора должен вынести только одно — ему на целый день достанет бодрости, если он будет чистить зубы пастой «Зефир». Продолжительность диалога четыре минуты. Еще две рекламы: одна пусть восхваляет мышеловки «Додо», другая — удобства в отеле «Сплендид». Не забудьте отметить, что в каждом номере там имеется белый телефон из специального пластика производства фирмы «Сандо»! Еще две передачи…
Польтаво нетерпеливо шевельнулся.
— Многовато, — заметил он.
— Почему? Разве машина неисправна?
— О, нет! Она может выдать на порядок больше, но я удивляюсь, зачем все это, когда ящики у нас забиты неиспользованными материалами!
Слова Польтаво, казалось, понравились шефу — он вытащил бутылку «Мартини» и две рюмки. Когда Сартуццо разливал ароматную жидкость, в глазах у него играли веселые огоньки.
— Ваша машинка, молодой человек, — чудо! Меня вполне удовлетворяет скорость, с которой она фабрикует сценарии. Наши конкуренты горят один за другим!
— Знаю, — равнодушно отозвался Польтаво. — Вчера прекратила передачи и уступила свои каналы нам северо-ломбардская телевизионная компания «Манцини».