В полночь Прасковья Никитична несмело предложила разойтись по домам. К ее великому удивлению, никто не возразил, и вскоре подвыпившие гости разошлись, наперебой уговаривая Андрея зайти к ним «хотя бы на часок».
— Заморился ты, сынок, — присев к Андрею, тихо сказала Прасковья Никитична, — иди-ка отдохни. Алла в амбаре постель разбирает, я сенца свежего принесла.
Неся на руках сына, Андрей вышел на улицу, жадно вдохнул прохладный ночной воздух и только сейчас почувствовал, что он действительно нестерпимо устал.
— Папа, я с тобой спать буду? — сонным голосом спросил Костик, прижимаясь к отцу.
— Конечно, со мной, — целуя сынишку, ответил Андрей.
— Я так и знал, что вместе… — начал Костик и вдруг смолк.
— Уснул? — спросила незаметно подошедшая Алла.
— Уснул, — одними губами ответил Андрей.
— Пойдем уложим его…
В амбаре горела маленькая, похожая на лампаду коптилка. Алла взяла Костика и, как показалось Андрею, слишком долго и старательно укладывала его, то поправляя подушки, то подвертывая одеяло. Андрей нагнулся над кроваткой, и в это время рука жены случайно коснулась его щеки. Он почувствовал, как вздрогнули и быстро отстранились ее теплые шершавые пальцы. Он распрямился, присел на стоявший у кровати табурет, ожидая, пока жена закончит укладывать сына и подойдет к нему. Алла поцеловала Костика, отошла к столику, где мерцала коптилка, и остановилась там, глядя куда-то в дальний угол амбара. В бледном неровном свете лица ее почти не было видно. Но Андрей отчетливо различал ее большие устремленные в полутемноту глаза и плотно сжатые губы. Видя и эти глаза и эти губы, Андрей не знал, что сказать, чтобы рассеять тягостное молчание. Если бы, как в прошлые годы, Алла сердилась, плакала, ругалась, все пошло бы по-другому. Но сейчас она стояла молча, устремив в пустоту взгляд больших и, как ему казалось, печальных глаз. Это угнетало Андрея.
В амбаре пахло свежим сеном, полынью и горелым керосином. За дверью непрерывно трещал сверчок, к нему несмело присоединился и тут же умолк другой. Где-то на дальнем конце деревни играли на балалайке. Прислушиваясь, Андрей никак не мог определить, что же играли. Это была какая-то незнакомая мелодия, то грустная, то вдруг буйно веселая.
— Пройдемся немного, — сказала Алла, и ее тихий, едва слышный голос поднял Андрея с табурета.
— Пойдем, — радуясь, что кончилось невыносимое молчание, согласился он и, подождав, пока Алла погасит коптилку, вышел из амбара.
Над деревней густела звездная ночь. Кривые, изогнутые очертания домов, сараев, редких деревьев бледно вырисовывались на темном фоне неба, создавая видимость невысоких гор. Балалайка смолкла, и ни единый звук не нарушал теперь чуткой тишины летней ночи.
Алла и Андрей переулком вышли на огороды. Впереди показалась с детства любимая Андреем старая вишня.
— Посидим вот здесь, я так люблю это место, — низко пригибаясь и проходя под густую крону вишни, сказала Алла.
Он прошел вслед за ней и почти у самого ствола увидел маленькую скамеечку.
— Правда, хорошо здесь? — спросила Алла.
— Очень, — шепотом ответил Андрей, чувствуя, как мягко переговариваются листья над головой и от густого сплетения веток разносится нежный аромат нагретого за день и еще не остывшего дерева.
— Я часто хожу сюда и подолгу сижу, иногда одна, иногда с Костиком, — опять совсем незнакомым голосом заговорила Алла. — Здесь так хорошо думается, и отсюда жизнь видится простой и легкой. Мне кажется, сейчас всем-всем людям так хочется тишины! И я, я тоже очень хочу тишины, настоящей мирной тишины. Я не устала, нет, нет, — торопливо поправилась она и негромко продолжала: — Просто я столько увидела и пережила за этот год и столько поняла… Я знаю теперь, что жить так, как жила до войны, — нельзя. Вспомню, какой я была, так стыдно станет… Я писала тебе, как пришлось эвакуироваться из Белоруссии. Но разве опишешь то, что я видела? Этого ни описать, ни рассказать невозможно. Тысячи людей шли по дорогам на восток. И почти одни женщины, дети… Дороги бомбят немецкие самолеты, позади немецкие танки… И страшны не самолеты, не танки, страшна собственная беспомощность. Ты — живой человек, идешь и не знаешь, что с тобой будет. А ведь я неженкой была. В первый же день ноги до крови растерла.
Андрей знал, что такой разговор неизбежен, много раз обдумал все, что скажет, но сейчас, слушая Аллу, вдруг ощутил, что ни слов, ни мыслей для ответа нет.
— А Костик, он же маленький, а все понимает, — продолжала Алла, — услышит вой самолетов, задрожит, закричит… Я всегда собой прикрывала его, а он отталкивает и кричит: «Прячься, мама, сама прячься! Я маленький, меня не заметят».
Она смолкла, украдкой вытирая слезы. Андрей, тяжело дыша, почувствовал, как у него подступают слезы. Он отчетливо представил маленького Костю, прикрытого матерью, взрывы немецких бомб рядом с ними, и жалость к Алле нахлынула на него. Забыв обо всем и видя только прикрытого Аллой Костю, он порывисто взял руку жены, и ее шершавые пальцы затрепетали в его ладони.
Глава четвертая
В свои пятьдесят пять лет Николай Платонович Бочаров чувствовал себя бодро и совсем молодо. Вставал он обычно раньше всех, умывался, стараясь не греметь посудой, частым гребешком расчесывал бороду и, выпив с вечера приготовленную женой кружку молока, шел в правление колхоза. Эту привычку не нарушали даже большие праздники и семейные торжества. Часто случалось, что в ранние утренние часы работы в колхозе не было, но Николай Платонович все равно поднимался на рассвете, садился в одиночестве за председательский стол и думал. А думать ему за последний год приходилось много. Война из рядовых колхозников превратила его в председателя правления колхоза.
Раньше Николай Платонович часто критиковал и даже любил критиковать начальство, находя в их действиях различные промахи и недостатки, но теперь, сам став начальником, почувствовал, что критиковать и осуждать других дело самое простое, часто не требующее особого ума и таланта, а вот руководить людьми по-настоящему можно, только имея немалые знания и большой опыт.
Всю свою жизнь прожил он в деревне и был уверен, что знает все, что касается земледелия, животноводства, огородничества и других сельских работ. Однако, вступив на председательский пост, он понял: все, что приходилось выполнять ему раньше, было только маленькой частицей того, что приходится делать теперь. Со всех сторон надвигались на него самые различные заботы, обязанности и события; все от него требовали, добивались, спрашивали, как раньше сам он требовал, добивался и спрашивал с руководителей; всем до него было дело, и всякое дело он должен был решать сам и часто решать быстро, даже не имея времени как следует поразмыслить. Но самым трудным в своей работе Николай Платонович считал ответственность. Раньше он отвечал только за себя, и это было делом простым и легким, а вот теперь он отвечал за других людей.
В первое время работы председателем заботы и обязанности ошеломили старого Бочарова. Он не по возрасту резво бегал, суетился, оправдывался, сам требовал, угрожал и возвращался домой поздно ночью усталый, разбитый. Особенно изматывали его телефонные звонки, бумаги и представители из района. Где бы он ни находился, бежал на каждый телефонный звонок. Сжимая телефонную трубку, с дрожью в голосе то кричал, то говорил почти неслышным, робким, совсем не своим голосом. Каждую полученную бумагу он, малограмотный и не привыкший к чтению, старательно, по нескольку раз перечитывал, мучительно соображая, что требует от него эта бумага, и затем долго крупным корявым почерком писал ответы, черкая и перечеркивая написанное. Каждого представителя он встречал лично сам, выслушивал его, старался исполнить все так, как требовал этот представитель, и всякий раз с нетерпением ждал, когда же тот уедет и он освободится для работ, которые со всех сторон надвигались на него. Проговорив весь день с уполномоченным райпотребсоюза, он обнаруживал к вечеру, что в первой бригаде понапрасну простояли две лошади, а вторая бригада вместо прополки проса занималась совсем не тем; что на конюшне из-за халатности конюха сломал ногу рыжий стригунок; что огородники забыли полить капусту и несколько грядок на пригорке выгорело под палящим солнцем.