– Это верно, – успокоение отметил сержант, и волнение на его лице стало затухать. Ему на смену пришла тихая грусть. – А про Зару напрасно я вам нашумел, товарищ командир. Ничего этого не будет. Ни тридцати секунд по самолетным часам после войны, ни моего предложения. Надо с книгой поторопиться.
– Стыдитесь, Пчелинцев. Думается мне, что зенитчики у немцев с одинаковой старательностью как по моей передней кабине, так и по вашей задней лупят. Я же не впадаю от этого в меланхолию. На войне, как на войне.
– Не знаю, товарищ командир, – упрямо возразил стрелок, – может быть, с точки зрения уставов это и так. Но есть еще и душа, и интуиция, черт бы ее взял!
Мне, например, сон вчера приснился… Горит наша «тринадцатая». В моей кабине дым. По плоскости правой клубок огня перекатывается, а потом застывает, как большая роза с багряными лепестками… Вы меня по СПУ вызываете, а я вам ответить не в силах. Что-то тяжелое к сиденью приковало, челюсти свинцом сдавило. А вы снова кричите: «Леня, как дела? Крепись, сейчас на жнивье машину буду сажать, живого из кабины вытащу…» – Он вздохнул и виновато улыбнулся. – Хоть раз меня по имени назвали.
– И то во сне, – смущенно согласился Демин. – Эх, Лепя, Леня, плюньте вы на эти предчувствия. Мне и самому порой такие кошмары снятся, что хоть волком вой.
Но ведь летать-то надо… Врага бить надо!
Они впервые так тепло поглядели друг на друга, и Демин проговорил:
– Извини меня, Леня. Живет во мне какая-то чертова сухость. Внутри о человеке думаешь одно, и слова для этого человека вроде бы заготовлены самые добрые, а встретишься с ним – и все пропало. Фразы срываются короткие, рубленые. В наших неувязках я виноват гораздо больше. Все-таки и годами старше, и командир экипажа.
– Нет, нет, товарищ командир, – протестующе засмеялся Пчелинцев, – вы с меня вины тоже не снимайте.
– Знаешь что? Называй меня просто Николаем. По крайней мере, когда мы одни. И вообще, Ленька, давай на «ты». Ведь оба под смертью ходим.
– Давай, Коля, – неуверенно отозвался стрелок.
Оба они прекрасно понимали, что не в силах сразу и навсегда отрешиться от сухости и скованности, пролегавшей меж ними, перейти на добрый, доверчивый топ.
Но ощущали они и другое: что последний ледок недоверия и сомнений начал таять. Чтобы как-то сгладить неловкую паузу, лейтенант потрогал клеенчатую обложку тетради:
– Как все же думаешь ее назвать?
– Кого? – не сразу догадался Пчелинцев.
– Да свою книгу.
– Ах, книгу… Вы знаете, товарищ командир…
– Николай, – перебил Демин, и они оба засмеялись.
Рамазанов всхрапнул во сне и неистово заворочался на нарах.
– Ты знаешь, Коля, – поправился сержант, – заглавие очень трудная штука. Пока пишешь, по нескольку раз его меняешь. Это с одной стороны. А с другой – если нет у тебя определенного названия, какому должно все содержание подчиниться, писать очень трудно…
– Получается словно экипаж без командира.
– Да, ты это метко заметил. Но у меня экипаж с командиром. Книгу я назову знаешь как? «Ветер от винта».
Демин покосился на коптящий язычок огня.
– Недурно, Леня. Это, я тебе скажу, название что надо. Под ним многое можно объединить: и героизм, и лирику, и все наши думы. А где же ты свою тетрадь хранишь, если не секрет?
– Какой тут секрет? – вздохнул сержант. – В самом надежном солдатском хранилище – в вещевом мешке.
– И не боишься, что при какой-нибудь заварухе можешь ее потерять?
– Что поделать? Несгораемого сейфа для этого начальник штаба мне не даст. А более надежное хранилище, чем солдатский мешок, найти трудно. Тем паче что сейчас не сорок первый год, а вторая половина сорок третьего, и драпаем не мы от фрицев, а фрицы от нас.
– Оно так, – согласился Демин, – но мало ли какие локальные события могут произойти на фронте.
– Ничего, Николай, бог не выдаст, свинья не съест. Я о другом думаю – о том дне, когда в эту тетрадь выплеснется все, что пережил, передумал. Когда поставлю последнюю точку, я такой праздник отмочу. Из-под земли достану дюжину бутылок вина. Прямо на самолетной стоянке шашлык жарить будем. А читать? Читать самым первым ты будешь. Потом Зара рукопись получит. И если вам обоим понравится, в печать отправлю…
Ночь стояла за остывшими стенами землянки. Чад от светильника лез в глаза и ноздри. Бродила тень от пламени по стене, копоть струйками поднималась к низкому потолку. Соломенный матрас, на котором спали Заморин и Рамазанов, источал острый запах мешковины. Душно было в землянке, и синий воздух вис под низкими сводами. Узкой ладонью Пчелинцев ласково погладил клеенчатый переплет толстой тетради.
– Привык я к ней, – признался он почти нежно. – А у тебя такая есть, Николай?
– Что? – опешил Демин.
– Тетрадка такая!
– Почему же она у меня должна быть?
– Ты же ведь тоже сочиняешь, – убежденно сказал воздушный стрелок.
– Чудишь, – пробормотал Демин.
– А листок, забытый тобою на скамейке? Скажи «папаше» Заморину спасибо, что он его у ветра вырвал.
Испугался, что там какие-либо секретные данные, за потерю которых командира экипажа по головке не погладят. Видел бы ты, как он за этим листком гнался. Пыхтит, глаза как у быка, кровью налились. Пейзажик!
Демин потрогал желтый ремешок планшетки, сдавленно хохотнул:
– Словом, спас крупное художественное произведение.
– Не говори так, – строго остановил его стрелок. – Человек, взявшийся за перо, никогда не знает, чем это окончится.
– Теория, – прервал его Демин, – а я практик. Не получаются у меня стихи. Задумаю написать, два-три куплета сложу, а дальше ни в зуб ногой. Я, например, недавно песню начал писать. Вот послушай, если хочешь.
Демин и сам не заметил, как робко он это произнес.
От Пчелинцева эта перемена не утаилась.
– Читай, читай, – потребовал он.
– Я сейчас, – виновато проговорил Демин. – Дай только откашляться. Сажи у вас от этого коптильника развелось – не продохнешь.
В эту минуту Заморин пробормотал что-то неразборчивое во сне, и оба о опаской на него поглядели. Им сейчас было хорошо вдвоем.
– Так я все-таки начну, – повторил Демин и, опуская глаза, голосом чужим и неповинующимся стал читать: