Не только потому, что я — чужак. Даже если бы я родился в Палермо, мне бы это не удалось. Я сходил с ума по своей невесте, питал почтение к родителям, хотел хранить верность принявшей меня Семье так же, как я был верен Доктору. А кроме того, я любил прогуливаться по берегу моря, болтать с людьми и мне нравилось многое другое, потому что я был еще молод, а отчасти и потому, что таким уж родился.
Однажды я видел, как Каватайо выскочил из своего автомобиля, разъяренный, как дикий зверь, из-за того, что владелец какой-то другой машины не уступил ему дорогу. Тот был в шляпе и походил на банковского служащего. Ему было, наверно, за пятьдесят. Каватайо сбил его с ног, тот упал на мостовую, и он чуть не до смерти забил его ногами, даже не вынув рук из карманов пальто. А когда притомился, плюнул на несчастного и крикнул, чтобы тот убирался в свой банк и разменял его плевок.
Я смотрел и вспоминал тот день, когда Доктор и Кортимилья привезли меня в Палермо. Наша машина чуть не сбила какого-то мотоциклиста, и тот нам крикнул «Рогатые!». Я хотел выскочить и набить ему морду, но Доктор расхохотался, а Кортимилья удержал меня за руку и тоже стал смеяться. «Что ты делаешь, Джованнино! Неужто хочешь его прямо тут укокошить?»
Каватайо и такие, как он, не знали, что такое друзья, море, Семья. Эти люди из тех, кто открывает огонь, не заботясь о том, что может попасть в женщин и детей, кто начиняет машины взрывчаткой, строчит из автоматов, не думая о тех последствиях, которые такие поступки могут иметь для их Семьи и других Семей. Такие люди, как он, как Филиппо Маркезе, братья Барбера и многие другие, внушая всем страх, за несколько лет делали карьеру. Никто не мог питать к ним доверия. Никто не знал, что они замышляют и что они делают. Это были животные.
Как бы то ни было, Козентино был прав, потому что меня действительно никто не искал. Я вел себя осторожно, все время оглядывался по сторонам, но ни разу мне не показалось, что за мной следят. Также и полиция, видно, махнула на меня рукой, и я без особого труда получил обратно разрешение на оружие. Я значился «подозрительной личностью», но против меня не было никаких улик и я по-прежнему оставался «лицом, не имеющим судимостей». Потом, в начале 1964 года, арестовали Лиджо и многих других Корлеонцев, почти всех стоящих «пиччотти». И это меня успокоило куда больше, чем рассуждения Козентино. Я предполагал, что за решеткой они останутся недолго. Но пока их держали в тюрьме, у них хватало своих забот и им было не до меня. А так как, пока я шутил и балагурил, незаметно приближалось мое тридцатилетие, я решил, что пора мне жениться.
Но об этом я хотел бы рассказать потом.
Тем временем я начал кое-что зарабатывать. С магазином тканей через полтора года пришлось расстаться, так как его закрыли. Тогда Диана дал мне разрешение войти в компанию с одним промышленником из Багерии, который производил свинцовые трубы для жилого строительства. Я ходил по мелким строительным предприятиям, принадлежавшим людям, у которых не было за спиной друзей, и объяснял, что наши трубы лучше всех других. Работа непыльная, хотя в итоге денег набегало не слишком густо. Потом мой компаньон погиб в аварии, разбившись на своей «ламбретте».[38]
Однако к тому моменту я перешел в десятку[39] Козентино и мое положение изменилось. Тогда в Палермо вовсю процветала контрабанда сигаретами. Крупных партий я даже не видел. Самое большее, меня посылали для установления контактов или для охраны при перевозке. Цены мы устанавливали выгодные, иногда в виде премии перепадала пара-другая «простынь».[40] На мелкие же партии время от времени выдавали лицензию. Тогда отобранные для осуществления «операции» «пиччотти» договаривались с владельцем баркаса. Он должен был выйти за ящиками с сигаретами в открытое море и сразу же их оплатить. Только однажды береговая охрана перехватила баркас — и плакали наши денежки. Но обычно все шло как по маслу. Перевозка в грузовиках всегда проходила нормально, а когда мы привозили товар, нас ожидали приятно хрустящие бумажки. Дело было нехитрое: жаль, что нельзя было им заниматься раза три в неделю.
Однако мне лицензии доставались реже, чем остальным. Козентино носил меня на руках, но в таких делах не мог мне потворствовать, потому что в первую очередь полагалось учитывать интересы старших по возрасту и коренных палермцев. Но иногда он посылал меня к кому-нибудь, кто нуждался в верном человеке для «сведения счетов». Это тоже была нетрудная работа. Дело шло о разных распрях между торговцами или земледельцами, о тех случаях, когда кто-то хотел отомстить за кражу или обиду. Все в таком роде. Размер платы устанавливался в каждом отдельном случае, и деньги целиком шли мне. Я умел заставить платить себе хороший гонорар. Не говоря ничего прямо, я намеками давал понять, что дело это было трудное и опасное, что мне угрожали оружием. Но это было самое большее, что я мог сделать, чтобы взвинтить цену: с тем, кто просит защиты и платит за это, следует вести себя, как с другом.
Как бы то ни было, но война кончилась и для всех наступили золотые денечки. Шлюхи на Виа Рома стоили десять тысяч, а уличные банкометы, зазывавшие сыграть в «Три листика», не принимали ставок меньше тысячи лир. Но я не играл даже в «Три листика». Более того, именно моя нелюбовь к картам навела меня на хорошую мысль. С разрешения Козентино мы с одним парнем, которого звали Нцино[41], ходили по некоторым барам, где, как мы знали, играли на деньги, и выдавали себя за полицейских. У нас был опыт внезапных вторжений и проверок документов: мы-то хорошо знали, как это происходит. Имя, фамилия, конфискация игральных карт и денег. Еще лучше было, если в баре имелся запасный выход: при одном только опасении, что их могут застукать легавые, все моментально смывались. Вот тут можно было вовсю позабавиться и ни с кем при этом не воевать: игроки был народ простой, ничего не представлявшие собой люди, а бары не имели «защиты». Один раз на столе осталось почти восемьсот тысяч лир. Таким образом, деньги, которые я откладывал про запас, все росли.
А кроме того, тратил я мало. Мне приходилось видеть таких же парней, как я, которые за один вечер спускали столько, сколько я зарабатывал за месяц. На это я был неспособен. У себя дома, в своем селении, я слишком хорошо знал черную нужду. А кроме того, у меня при одном воспоминании о бегстве из Корлеоне все еще тоскливо сжималось сердце. Если мне когда-нибудь вновь пришлось бы бежать, то, имея кое-что в загашнике, было бы куда легче прятаться и куда удобнее жить столько времени, сколько бы ни пришлось скрываться.
Но все-таки я купил машину, голубую «600», в хорошем состоянии. Как мне объяснить, что значила машина для крестьянского сына, который всего каких-нибудь десять лет назад спал в хлеву и довольствовался на обед луком с солью? Я мыл машину через день, и, когда под любопытными взглядами парковал ее перед баром, мне казалось, что я не хуже Кавалера, когда он приезжал на усадьбу в Пьяно ди Маджо.
Единственно, чего я не мог сделать, это показаться в ней в своем селении. Отец и так уже расстроился, когда я заявился домой разодетый по последней моде. Что же с ним будет, если он увидит меня на такой машине? У нас в селении автомобилей было уже немало: у служащих коммуны,[42] больницы, лотерейной конторы. Но там для всех я до сих пор все еще оставался крестьянином, сыном своего отца. На дворе, где стоял наш дом, автомобилей еще никогда не видывали. Что скажут люди?
Что касается меня лично, то мне на это было наплевать. Однако плевать-то на это я мог в Палермо. Но никак не в своей деревне.
IX
Поженились мы в Чефалу́. Не в моем селении, потому что ехать туда слишком далеко от Палермо, а кроме того, мать стыдилась, что дом у нас такой маленький и жалкий. И не в селении Нуччи, потому что там никогда еще не было видано, чтобы жених приезжал играть свадьбу на родину невесты, и неизвестно, что могли подумать люди. Уж так там принято, а на Сицилии в каждом селении свои обычаи.
38
Марка легкого мотоцикла. — Прим. перев.
39
«Боевое» подразделение мафии, состоящее примерно из десяти человек. — Прим. автора.
40
Ассигнация в десять тысяч лир. — Прим. автора.
41
Уменьшительное от Винченцо. — Прим. автора.
42
Органы управления в сельской местности, аналогичные муниципалитетам в городах. — Прим. перев.