5-й танковый батальон 2-й танковой дивизии СС, в котором командиром взвода служил Фриц Лангангке, находился в районе Лендели в корпусном резерве. В начале июля батальон неожиданно по тревоге направили на фронт, где на одном из участков американцы снова прорвали оборону немцев. Лангангке было приказано со своим взводом занять позицию возле Сен-Дени, заблокировать дорогу и исключить любое продвижение по ней противника. На вопрос, где проходит главный рубеж обороны, ему ответили: неизвестно. Поздно вечером он осторожно повел свои пять «Пантер» вперед. Каждый командир «Пантеры» напрягал слух и зрение, чтобы в грохоте двигателя и лязге гусениц не пропустить признаков сближения с противником. И вот на корпус танка градом посыпались пули: это противник обрушил огонь стрелкового орудия на головной танк, в котором находился Лангангке. Командир взвода решил, что со своим взводом он слишком далеко выдвинулся, быстро отошел назад и развернулся по обе стороны дороги так, что корпуса танков оказались прикрытыми живой изгородью. Ночь выдалась довольно темная. Экипажи сидели в своих танках в полном молчании, прерывая его лишь для доклада шепотом по рации, и непрерывно прислушивались к движению впереди них. На рассвете, несмотря на тщательную маскировку, американцы засекли их и открыли по их позициям артиллерийский огонь. Вскоре сюда прибыли, правда с опозданием, механизированные подразделения 2-й танковой дивизии СС и начали окапываться вокруг танкистов, в то время как 6-й парашютный полк развернулся слева от танкистов. Элементарный здравый смысл требовал, чтобы ночью танки были отведены назад и оставили пехоту в обороне на занятых позициях. Но Лангангке решил, что никто не станет здесь вдаваться в такие тонкости, если танки будут использованы как опорные пункты, да и их моральная поддержка будет существенной для пехоты, даже пехоты дивизии СС.
Танковый взвод удерживал свою позицию в течение двух недель под непрерывным артиллерийским огнем. Его спасала только исключительная близость к американским позициям: артиллеристам противника во избежание поражения своих войск приходилось вести огонь по объектам немецкой обороны, не затрагивая ее передний край. По ночам, когда экипажи выползали из машин на час-другой отдохнуть от бесконечного сидения внутри танков, они могли слышать, как шли американские колонны машин и раздавались голоса американских солдат. Однажды американцы предприняли атаку в старомодном стиле, чем немало удивили немецких ветеранов войны. Они шли неторопливо длинными цепями по направлению к «Пантерам», как будто направлялись на карнавал. Эсэсовцы открыли уничтожающий огонь, и атака захлебнулась.
Лангангке хорошо запомнил следующую атаку: она пришлась как раз на его день рождения, 15 июля. Некоторое время в грохоте стрельбы сам он ничего не мог видеть из своего танка на левой стороне дороги. Вдруг командир одного из танков вскочил на корпус танка Лангангке и закричал: «Попали — в башню!» Лангангке приказал ему идти обратно и, выбравшись из танка, перебежал через дорогу, чтобы увидеть происходящее. Приближались пять «Шерманов». Он рванулся обратно к своему танку и сказал экипажу: «Нам нужно перейти на другую сторону дороги». Они понимали, что, как только они выйдут из хорошо укрытой позиции на открытую местность, шансов выжить у них будет очень мало. Но они должны попытаться. На полной скорости танк выскочил из укрытия и пересек дорогу на глазах у американцев. «Самые длинные сорок метров, какие я прошел на войне», — сказал Лангангке. Затем водитель включил тормоз левой гусеницы, чтобы развернуться лицом к противнику. Несмотря на артиллерийский огонь, все еще целехонькие танки завязали бой с «Шерманами» на дистанции прямого выстрела. Кругом были убитые и раненые немцы-пехотинцы, а оставшиеся в живых бежали из своих окопов под прикрытием «Пантер». Было очевидным, что пехотинцы близки к панике. Экипаж попросил Лангангке вести огонь на ходу, но он знал, что при стрельбе на ходу очень мало шансов на попадание. Большинство «Шерманов» уже успели выстрелить по одному, а то и по два раза, прежде чем «Пантеры» открыли огонь, но это были немецкие танки, которые теперь демонстрировали свою легендарную убийственную мощь. Спустя несколько мгновений четыре «Шермана» уже горели. Пятый с грохотом откатывался обратно в густую чащу. «Такие события, как это, поднимают человека на невероятно высокий эмоциональный уровень, — говорил впоследствии Лангангке. — Вы чувствуете, подобно Зигфриду, что вы можете сделать все, что угодно».
Лейтенант спрыгнул со своего танка, к нему присоединился один из командиров другого, и они побежали вперед по траншее вдоль дороги, чтобы посмотреть, что теперь делают американцы. Это стало обычной практикой офицеров-танкистов во всех армиях в Нормандии, ибо было слишком рискованно идти вперед на танке среди живых изгородей без своего рода предварительной разведки, которую можно совершить только пешим порядком. Немцы увидели, как уцелевший «Шерман» все еще пытался преодолеть живую изгородь: мотор ревел, танк ходил взад-вперед на краю препятствия. Они отошли к своим танкам; Лангангке выругался, перешагнув через брошенный пехотинцами фаустпатрон, который он мог использовать с большим эффектом, если бы увидел его, когда шел вперед. Забравшись в свои «Пантеры», они выпустили по несколько фугасных снарядов и дали длинные пулеметные очереди, чтобы сбить листву, мешавшую наводчику прицеливаться в «Шермана». Первым же бронебойным снарядом они попали в башню «Шермана»; танк тут же загорелся, вверх взметнулся столб черного масляного дыма и пламени. Оставшиеся в живых немецкие пехотинцы перегруппировались. Американцы продолжали артиллерийский обстрел района, но крупных атак больше не предпринимали. Бой танкового взвода Лангангке был одной из тысяч аналогичных стычек, которые происходили в те недели в Нормандии; этот бой продемонстрировал удивительное упорство и мастерство танковых экипажей и прежде всего превосходство немецких танков.
Было бы абсурдным изображать дело так, будто бои в Нормандии для немецкого солдата были легкими и вполне терпимыми испытаниями. Хотя многие солдаты и говорили позднее, что это было менее ужасное испытание, чем война на Востоке, откуда прибыло большинство из них, даже ветераны были глубоко потрясены тем, что их снова и снова бросали в бой против всесокрушающей силы союзных ресурсов. В июле штаб 2-й танковой дивизии докладывал о трудностях, с которыми столкнулась дивизия:
Невероятно сильный артиллерийско-минометный огонь со стороны противника представляет собой нечто новое как для ветеранов, так и для солдат, прибывших из частей маршевого пополнения. Вражеские разведывательные самолеты немедленно засекают сосредоточения войск и подвергают их бомбовым ударам, а артиллерия — обстрелу, корректируемому с самолетов, и, если, тем не менее наступающие войска идут вперед, они попадают под такой сильный огонь артиллерии и минометов и несут такие тяжелые потери, что наступление захлебывается в пределах первых нескольких сот метров. Потери, понесенные пехотой, настолько велики, что порыв, необходимый для возобновления атаки, оказывается иссякшим. Мысль об огромном материальном превосходстве противника ведет к ослаблению морального духа наших солдат, вступающих в бой. Чувство беспомощности против вражеской авиации, не встречающей отпора, оказывает парализующее воздействие, а заградительный огонь на необстрелянных солдат действует просто ошеломляюще. Наилучших результатов добивались командиры взводов и отделений, которые, вырвавшись вперед, издавали пронзительные выкрики в духе старых добрых времен. Мы также восстановили практику подачи сигналов горнистом.[159]
В немецких армиях всегда придерживались практики использования отборных дивизий на главном направлении для нанесения всесокрушающего удара, в то время как другие соединения, в том числе большинство пехотных дивизий, были оснащены и укомплектованы таким образом, чтобы удерживать оборонительные позиции на второстепенных направлениях. 276-я пехотная дивизия была типичным формированием такого рода, располагавшимся в районе Байё 6 июня; она была доведена до полного штатного состава за счет мобилизации переосвидетельствованных старших возрастов, в том числе многих шахтеров, которых до сих пор не трогали. Ефрейтор Адольф Хоенштейн большую часть войны до перевода в 276-ю дивизию провел в строительном подразделении в России. 22-летний бывший студент, обучавшийся горному делу, он был значительно моложе, чем большинство окружавших его солдат. Он застал, по его рассказам, дивизию «уже довольно ослабленной. Мы тратили слишком много времени на старую прусскую муштру вместо того, чтобы тренироваться в полевых условиях». 16 июня они прибыли в Ле-Ман, где 19 июня выгрузились под проливным дождем. Затем ночью направились на фронт, иногда за ночь продвигались до 20 километров; днем кормили лошадей — основной вид транспорта, от которого они всецело зависели, — посреди полей, где делали привалы. Они любили своих лошадей и позднее глубоко переживали при виде ужасных потерь среди животных.
159
162. Dupuy T. N. A Genius for War. London, 1977, p. 253–254