С пробуждением науки, в V веке, стали возникать сомнения, действительно ли Гомер был автором всей массы эпопей, которые циркулировали под его именем и которые были так различны по форме и содержанию. Геродот старается доказать, что „Кипрские сказания" не могли быть сочинены Гомером, и выражает сомнение в подлинности „Эпигонов" В течение IV столетия этот взгляд стал всеобщим; отныне только „Илиада" и „Одиссея" считались произведениями Гомера, — для всех остальных эпических стихотворений его авторство отрицалось. Чтобы заполнить освободившееся место, найдены были другие имена: какой-то Стасин был будто бы автором „Кипрских сказаний", Арктин сочинил „Эфиопиду", Лесх — „Малую Илиаду" и т.д. Характерно, что все эти поэты были лишь теперь открыты, между тем как Геродот по крайней мере о Стасине еще ничего не знает.
Во всяком случае не подлежит сомнению, что героический эпос получил свое развитие в Малой Азии. Возможно, что о похищении Елены, о гневе Ахилла, о странствованиях Одиссея пели еще на родине, до переселения; но группировка всех этих мифов вокруг войны с Троей могла произойти лишь на азиатской почве. В этом выражается воспоминание о продолжительной борьбе, которую пришлось вести греческим поселенцам с коренными жителями страны из-за обладания берегом[74] К тому же поэты отлично знакомы с Троадой. Они знают множество местных имен; они изображают Скамандр и орошаемую им равнину совершенно такими, какими мы видим их еще в настоящее время; они не забывают даже обратить внимание на многочисленные курганы, которые так характерны для этой местности. Картина прибрежья Геллеспонта, как оно изображено во введении к XIII песне, могла быть нарисована только очевидцем или по рассказу такового. А что в том месте, которое в продолжение всей древности было известно под именем Илиона, в доисторическое время действительно существовал выдающийся культурный центр, — это, как известно, неопровержимо доказано раскопками последних лет.
Далее, язык эпоса не оставляет ни малейшего сомнения в том, что последний в дошедшем до нас виде возник в Ионии, что, кроме того, подтверждается некоторыми намеками местного характера. Это не исключает возможности, что в сочинении позднейших частей „Одиссеи" и эпопей цикла принимали участие также поэты из других областей Греции, — как, с другой стороны, сказания, составляющие содержание „Илиады", может быть, отчасти были занесены к ионийцам с соседнего Лесбоса, который лежит так близко к Трое.
Точное определение времени возникновения эпопей так же мало возможно, как и вообще подобные определения в области древнейшей греческой истории; доисторическая эпоха допускает лишь относительную хронологию. „Илиада" в общем древнее „Одиссеи", которая заимствовала у нее множество формул и целых стихов, да и вообще в целом отражает более высокую степень культурного развития. Эпический цикл троянских сказаний также, как мы видели, уже предполагает существование нашей „Илиады" Поэты VII века, например, Архилох и Тиртей, были уже знакомы, по крайней мере, с большою частью „Илиады" и „Одиссеи"; следовательно, ядро обеих эпопей должно было возникнуть никак не позже VIII века. Но возможно, что оно восходит и к более раннему времени, и даже вероятно, что древнейшие песни „Илиады" принадлежат еще IX веку. С другой стороны, конец „Одиссеи" указывает уже на существование правильных торговых сношений с Сицилией, которые могли развиться лишь с началом греческой колонизации острова; следовательно, это произведение едва ли было закончено ранее VII века. А отдельные отрывки, как, например, орфийская интерполяция в „Некии", относятся, может быть, еще к более позднему времени. В VII столетии — во всяком случае, не позже конца его — был сочинен и „Список кораблей" в "Илиаде", потому что между фокейскими городами он упоминает „священную Крису", которая была разрушена около 590 г. Когда были впервые записаны эпические песни, мы не знаем; но так как до IV века они сохранялись главным образом путем устной передачи, то они не могли избежать многочисленных мелких изменений, которые затем попали отчасти и в писаные экземпляры. Только александрийские филологи восстановили текст в том виде, как мы в общем читаем его еще теперь.
ГЛАВА V. Традиционная история греческой древности
Певцы эпоса, как и их слушатели, не имели еще никакого представления о том, какая пропасть отделяет историю от мифа. Троянская война, поход „семи против Фив", странствования Одиссея и Менелая представлялись им историческою действительностью, и они так же твердо верили, что Ахилл, Диомед, Агамемнон и все прочие герои некогда действительно жили, как швейцарский народ до недавнего времени верил в своего Телля или Винкельрида. Вообще до IV века едва ли кто-нибудь в Греции решался отнестись скептически к этим преданиям. Даже такой критический ум, как Фукидид, еще совершенно находится под влиянием эпического предания — до того, что он производит статистическое исследование относительно величины армии Агамемнона и старается выяснить вопрос, каким образом могли быть прокормлены подобные массы в продолжение десятилетней осады Трои.
Но изображаемый в эпосе мир принадлежал неизмеримо далекому прошлому. Люди были в то время гораздо сильнее, чем „живущие теперь"; боги еще спускались на землю и не гнушались рождать сыновей от смертных женщин. Настоящее и то, что знали из устных преданий о недалеком прошлом, теряло всякий интерес в сравнении с этой великой стариной; и если эпос иногда обращался к историческим воспоминаниям, он переносил события в героическое время и тесно сливал их с мифом. Каким образом настоящее развилось из героической эпохи, — этим вопросом поэты и их современники еще не задавались.
Наступило, однако, время, когда этот вопрос был поставлен. Теперь захотели узнать, почему Греция в историческое время была так мало похожа на ту, какой она изображена у Гомера, — почему, например, Гомеру еще неизвестна Фессалия, почему он населяет Арголиду ахейцами, а не дорийцами, почему у него в Аргосе и Спарте царствуют потомки Пелопса, а не Геракла. В этих вопросах сказывается первое пробуждение исторического интереса.
Но в вопросе заключался уже и ответ. Ясно было, что после Троянской войны большая часть греческих племен покинула свои старые места и что Эллада со времени этой войны стала ареной настоящего переселения народов. Однако на одном этом факте не могли успокоиться. Хотели знать также и причину переселений, и ближайшие обстоятельства, сопровождавшие их. Народу, одаренному такой живой сообразительностью, нетрудно было ответить на это.
Уже бесцветность всех подобных рассказов достаточно доказывает, что мы имеем здесь дело с простым умозаключением, а не с истинным народным сказанием. Например, о переселении фессалийцев в долину Пенея передают лишь голый факт: его было достаточно, чтобы объяснить, почему „пеласгический Аргос" Гомера назывался в историческое время Фессалией. Переселенцы должны были, конечно, иметь предводителя, и во главе их поставили Фессала, эпонима племени: одной этой черты достаточно, чтобы весь рассказ признать позднейшей выдумкой. Далее, откуда-нибудь да должны же были прийти фессалийцы; так как Гомер знает племена, живущие к югу от Фермопил, уже на тех местах, которые они занимали в историческое время, а из Фракии и Иллирии невозможно было выводить греческое племя, то родину победителей оставалось искать только в Эпире. Это было тем естественнее, что название Фессалии действительно принадлежало сначала только Фессалиотиде, области, примыкавшей к Фарсалу и Киерии и граничившей с Эпиром, и лишь отсюда распространилось на остальные части страны (см. ниже, гл. IX).
Еще характернее, пожалуй, рассказ о переселении беотийцев. По Гомеру, в Фивах жили кадмейцы, в Орхомене — минийцы; отсюда следовало, что беотийцы, как и фессалийцы, переселились сюда лишь после Троянской войны. Между тем в Беотии сплошь и рядом встречаются фессалийские местные имена и богослужебные обряды; поэтому не было ничего проще, как сделать родиной беотийцев Фессалию, чем заодно решался и вопрос о том, что сталось с коренным населением Фессалии после вторжения фессалийцев. Правда, другие видели это коренное население в крепостных крестьянах (пенестах) фессалийских дворян; но оба эти взгляда легко можно было примирить — стоило только допустить, что одна часть прежних жителей страны была порабощена, а другая часть выселилась. Между тем уже Гомер знает беотийцев на тех местах, которые они занимали в историческое время. Это в свою очередь заставило предположить, что часть народа еще до Троянской войны переселилась в Беотию; некоторые же думали, наоборот, что беотийцы после Троянской войны были изгнаны пеласгами и фракийцами из Беотии и вернулись туда через несколько поколений. Из этого примера мы ясно видим, в какой зависимости от эпоса находятся все подобные комбинации.
74
Борьба велась, конечно, не исключительно и даже не главным образом из-за обладания Троей; напротив, завоевание этой области удалось, по-видимому, лишь в VIII и VII веках. Ср. ниже, гл. VI.