Первым нарушил наступившее неловкое молчание глава дома, сидящий рядом с Магрубетом:
— Если ты не хочешь есть, Таттехуш, поди постели постель и ложись себе спать.
— Я не буду стелить постель! Я не буду спать этой ночью! — с рыданиями в голосе воскликнула в ответ Таттехуш.
Слезы потекли по ее нарумяненным щекам, а глаза всё так же неотрывно глядели на совсем помрачневшего и побледневшего Магрубета.
— Однако губа не дура у Таттехуш насчет такого богатого гикса! — сказала одна из тех, что постарше, полная и бойкая женщина, окинув опытным взглядом Магрубета.
Все за столом громко и дружно захохотали. Магрубет почел за лучшее улыбаться вместе со всеми, делая вид, что не понимает, о чем идет речь. Вскоре смех и оживление так же быстро прошли, как и возникли. Наступило опять неловкое молчание. Девушка все сидела, не сводя глаз с Магрубета. Хозяин дома в нарушение этикета вдруг встал и начал раньше окончания трапезы благодарить гостя за то, что тот согласился разделить с ним стол. Магрубет, прикладывая руки то к животу, то ко лбу, стал отвечать благодарственным восхвалением гостеприимности хозяина и прелести пищи, посланной богами на этот стол.
Хозяин повел гостя на ночлег. Едва лишь мужчины скрылись за дверьми, Таттехуш сорвалась со своего места и бросилась им вслед. Женщины, кто с хохотом, кто с упреками, схватили ее и стали удерживать.
— Колдовство! — раздался голос хозяина дома, появившегося в дверях.
— Нет! Нет! — закричала Таттехуш. — Еще вчера в храме богини Сохмет[11] я знала, что он придет! Он вовсе ни при чем! Это великая богиня Сохмет привела его ко мне. Никто не вмешивайтесь! Иначе Сохмет пошлет страшное несчастье на весь наш дом!
Она сбросила руки, державшие ее, решительно направилась к дому и исчезла в проеме двери. Женщины удивленно переглянулись и развели руками. Если бы слова, сказанные Таттехуш насчет великой богини, оказались неправдой, то ясно, что она первой тут же была бы жестоко наказана. С богами не спорят. Судьба есть судьба. К тому же Таттехуш росла в доме любимицей отца и никому не хотелось с ней связываться. Все предпочли молча вернуться к столу. Только мать Таттехуш, трясясь полным телом, понимающе охала и горестно качала головой. Отец, махнув на все рукой, также сел за стол доедать рыбу.
Немного посидев в молчании, все стали расходиться и, проходя к себе на ночлег, видели, что Таттехуш сидит на корточках подле закрытой двери в комнату гостя.
Магрубет, не раздеваясь, лежал на соломенной постели. Он слышал все слова, что выкрикивала во дворе Таттехуш, что говорили меж собой члены семьи. Он слышал, как она сейчас всхлипывала под дверьми, но не мог никак сообразить, что ему делать. Он просто выжидал время, чтобы собраться с мыслями и что-то предпринять.
Через некоторое время все в доме успокоилось. Издалека из жилых покоев стал слышен храп. Магрубет встал и подошел к двери. Он чутким ухом услышал, что девушка за дверью притихла и громко, учащенно задышала. Тело его против воли затряслось крупной дрожью, с которой невозможно было совладать. Он открыл дверь. Мягкие и сильные руки девушки обвили его шею.
— Вот и я, — зашептала она ему на ухо просто, будто знала его сто лет. — Не дрожи! Иди ко мне…— она обхватила его за талию и повалила на постель.
Таттехуш тихо, радостно смеялась и господствовала над своим посланцем богини. С каким-то посторонним удивлением, с пассивной досадой он видел, что не может ей сопротивляться и, главное, не хочет.
Таттехуш, видимо, и не собиралась спать всю ночь. Временами она, обнаженная, вставала с постели, подавала ему воды. Лунный свет падал на ее мощные бедра, на девственный живот, и Магрубет не мог оторвать взгляда от ее фигуры, белеющей в темноте.
Она склонялась над ним и шептала ему в лицо бездумные, глупые, ласковые слова, и ему приятно было ощущать дуновение этих слов на лице, приятен был запах ее уст, ее волос.
Сам себе Магрубет твердил, что не любит эту простушку-крестьянку и никогда не смог бы полюбить ее, но какая-то песня без слов звучала в нем и путала все мысли, лишала самообладания, полностью подчиняла его силу ее силе. Время от времени он со смехом пытался вырваться из ее объятий, своими руками отвести ее руки, но никаким усилием не мог совладать с нею. Он понимал, что так не может быть, смеялся и от этого еще больше терял силу. От ее поцелуев Магрубет с трудом шевелил языком, губы его были искусаны, он ощущал вкус крови, но боли не чувствовал.
Усталость совсем сморила его, а ее словно бы и не коснулась. Глаза его закрылись, он в блаженстве засыпал. А она, повернув к лунному свету его лицо, неотрывно всматривалась в него.
— Я знаю, что ты не гикс, — с тихим смехом проговорила девушка.
От этих слов Магрубет очнулся и открыл глаза. Попытался зацепиться за какую-нибудь важную мысль, но так и не смог.
— Ну и что? — только и проговорил он в ответ, уходя в сон.
Яркий солнечный свет очень удивил Магрубета. Он был уверен, что всего лишь на несколько мгновений закрыл глаза и забылся во сне. Оказалось, день уже был в разгаре.
Напротив сидела в праздничной летней одежде Таттехуш и смотрела на него, улыбаясь своим широким румяным лицом, обнажив два ряда безукоризненно белых, крепких зубов. Рядом на высокой подставке красовался сияющий бронзовый поднос с едой, питьем и фруктами. Со двора доносилось женское пение на несколько голосов.
Это было совершенно необычное пробуждение. Такого у Магрубета не было с самого далекого детства. Он пребывал в полнейшем безмятежном спокойствии. Он улыбался спросонья, едва открыв глаза. Каждое утро всей его военной жизни обязательно приносило заботы и неотложно требовало принятия решений, серьезных размышлений. А сейчас как будто ничто на свете не могло взволновать его. События последних дней, казалось, прошли давным-давно.
Женское пение было протяжным, каким-то прозрачно-колеблющимся…
— Что у вас сегодня — праздник? — спросил он улыбающуюся Таттехуш.
— Сама Изида подарила этот праздник нашему дому, — загадочно ответила девушка.
— Что это значит? — не понял Магрубет и перестал улыбаться.
— Четырнадцатый раз появилась луна к этой ночи, и этой ночью я понесла от тебя, мой любимый, — сказала она, сияя без малейшей тени. — Еще давно это предсказывали жрецы Изиды нашему семейству.
— О боги! Но я-то здесь при чем? — Магрубет даже привстал с постели.
— А ты ни при чем! Ложись! — властно положив ему руки на плечи, она склонила обратно его на ложе. — Кушай и отдыхай. Боги привели тебя сюда. Не очень противься их воле. Еще успеешь по своим делам.
— Ничего себе…— промолвил Магрубет, не зная, что еще добавить.
Он даже не знал, хохотать ему или ругаться: «Подумать только! Боги привели его, боги крутят им, как куклой, чтоб доставить удовольствие этой крестьянке!» Однако злость не приходила. Казалось, весь мир пребывал в безмятежном спокойствии.
Не спеша Магрубет ел, пил сладкий прохладный напиток и в спокойном размышлении глядел на молодую египтянку.
— Что же тебе боги и богини подсказывают делать дальше? — спросил он, скрывая в голосе усмешку.
— Я рожу девочку. Она будет самой первой красавицей в Египте и станет царицей, — сразу же без колебания ответила Таттехуш и добавила: — Я поняла, что ты хетт. Поэтому я назову ее Хатшепсут[12]. Царица Хатшепсут будет самой прекрасной царицей во все времена!
— А как же насчет меня? — уже с любопытством спросил Магрубет.
— Насчет тебя…— она бросила взгляд куда-то вдаль, словно сквозь него. — Ты будешь более великим, чем все цари на все времена…— затем, помедлив, добавила: — Больше я не знаю… Ты ведь не забудешь меня… не сможешь забыть.
Странно, завораживающе подействовали эти слова на Магрубета. «Почему она так говорит? — пронеслось у него в голове. — Как будто сама судьба вещает ее устами. Так звучат пророческие слова!»