Характерно, что, формируя подобным образом взгляды американцев по данному вопросу, газета не упускала случая сослаться на якобы «широко распространённое среди общественности Соединённых Штатов критическое отношение к совещанию в Хельсинки», видя в этом одно из оправданий негативного его освещения на своих страницах. Таким образом, создавался замкнутый круг. С одной стороны, «Нью-Йорк таймс» многое делала для того, чтобы вызвать у американцев враждебное отношение к совещанию, с другой стороны, ссылками на их мнение оправдывала свою редакционную политику. Газета не стеснялась открыто заявлять о своей позиции. «Как и многие американцы, мы испытываем глубокий скептицизм в связи с хельсинкской встречей»[221], – писала она.
Подобные утверждения «Нью-Йорк таймс» в отношении «многих американцев» весьма сомнительны. Газета, видимо, понимала привлекательность совещания в Хельсинки для народа своей страны и учитывала это при подготовке своих материалов. Теперь многие из аналитических статей и комментариев на международные темы начинались рассуждениями газеты о событиях в Хельсинки или о провозглашённых там принципах. При этом «Нью-Йорк таймс», во-первых, привлекала внимание читателей, интересующихся результатами совещания, а во-вторых, старалась осторожно, но настойчиво развенчать хельсинкские принципы в представлении американцев, заявляя через несколько дней после окончания совещания, что, мол, ничего в мире после их принятия не изменилось, что «Восток – это Восток, а Запад – это Запад, даже после Хельсинки»[222]. Газета чрезвычайно опасалась положительного влияния, которое оказывало совещание на умы народов, и всячески противодействовала этому.
Обращает на себя внимание также типичный для «Нью-Йорк таймс» подход к данной проблеме. То газета, как отмечали, всеми доступными ей средствами старалась принизить значение соглашений, достигнутых в Хельсинки, осуждала их и даже отвергала, то вдруг начинала бить тревогу по поводу их якобы нарушения социалистическими государствами. При этом газета поднимала такой шум, будто для неё дороже этих соглашений ничего на свете не было и нет. Вопросы безопасности и сотрудничества в Европе оказались выходящими за рамки интересов «Нью-Йорк таймс», так как они означали торжество политики СССР и других социалистических государств.
Выход для себя газета нашла в том, что взялась за темы «третьей корзины», но не для того, чтобы отстаивать их как таковые. Необходимо было воспользоваться ими как средствами вмешательства в дела Советского Союза. Главным для неё как в период проведения совещания, так и позже был вопрос о «свободном потоке идей, информации и людей через идеологические границы»[223]. При этом газета и стоящие за ней круги исходили не из желания содействовать взаимопониманию и расширению сотрудничества между народами разных стран. Они руководствовались стремлением оказать влияние на внутреннюю политику суверенных государств, вызвать в них перемены в интересах тех, от кого этот поток информации по замыслам «Нью-Йорк таймс» должен был бы распространяться.
Газету в данном вопросе волновало только одно: возможность проникновения буржуазной идеологии в социалистические страны. Манёвр не новый. Его суть известна – борьба против социализма, которую «Нью-Йорк таймс» ведёт со времени возникновения Советского государства. Совершенствуются способы, методы и средства – они вырабатываются газетой применительно к современным, часто меняющимся условиям.
В данных обстоятельствах лозунг «свободного потока информации», вероятно, кажется «Нью-Йорк таймс» одним из наиболее приемлемых для достижения поставленных ею целей. Не случайно она одна из самых активных его сторонниц на Западе, тех, кто хотел бы под этим лозунгом проводить «любой вид буржуазной пропаганды, любые измышления, искажения и извращения правды, то есть все формы дезинформации»[224].
Отстаивая его, «Нью-Йорк таймс» довольно «свободно» интерпретировала хельсинкское соглашение, утверждая, что оно «гарантирует неограниченный поток информации». В действительности же в нём речь идёт о сотрудничестве в гуманитарных областях, о контактах между людьми и об обмене информацией, а не о её неограниченном потоке.
Вряд ли можно допустить, что газета подменила одно из этих понятий другим по неведению или наивности. Опытные буржуазные пропагандисты «Нью-Йорк таймс» наверняка осознают, что чисто количественное, «неограниченное» увеличение объёма сообщений совсем не исключает, а, напротив, облегчает навязывание искажённых взглядов, неверных мнений и предубеждений, т. е. предполагает насаждение чуждой народу идеологии, поэтому они и ратуют за «неограниченный поток информации».
Разумеется, такая политика, на которой настаивала «Нью-Йорк таймс» и те влиятельные круги в Соединённых Штатах, с которыми она поддерживает тесный контакт, не давала желаемых для них результатов. Идеологическая экспансия может привести лишь к поражениям. Видимо, сознавая, что своих целей подобном образом не добиться, «Нью-Йорк таймс» стала в 1976 г. выражать своё недовольство тем, что представители американского правительства согласились в своё время принять участие в совещании. Примерно через год после его проведения «Нью-Йорк таймс» с раздражением оценила его как «главную грубую политическую ошибку», осудив подписание его США.
Наиболее типичными стали такие выражения, как: «громоздкая конференция; конклав (частное или тайное совещание); заключительное формальное заседание; эйфорическая конференция 35 государств на высшем уровне; хельсинкский карнавал».
Эти и другие, сходные с ними высказывания, как мы видим, либо заключают в себе резко враждебное отношение, либо по меньшей мере несут отрицательный оттенок. Постоянное их использование при упоминании о данной теме служило одним из способов воздействия «Нью-Йорк таймс» на читательскую аудиторию с целью формирования негативного представления о совещании в сознании американцев. Приведённые здесь факты противоречат высказыванию газеты о том, что
«мы (имеются в виду журналисты западной прессы. – В. К.) слишком искушены, чтобы употреблять слова, несущие явную смысловую нагрузку»[225].
Действительность доказывает, что «Нью-Йорк таймс» сама грешит тем, в чём пытается иногда обвинить других.
Итак, в редакционной политике «Нью-Йорк таймс» в отношении Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе можно выделить следующие этапы:
1. В начале 1970-х годов газета не испытывала большого интереса к вопросам подготовки совещания. Она уделяла этому крайне мало места на своих страницах, пытаясь убедить читателей, что тема эта не представляет особой важности. Если речь заходила о ней, то журналисты «информировали» свою читательскую аудиторию так – это, мол, событие, которое дипломаты ряда стран ожидают со скукой. На его повестке дня стоят «три вопроса: „Бессмысленный“… „Неизбежный“… „Невероятный“…»[226]. Применяя метод «легковесного подхода» к данной теме, как и к проблемам разрядки в целом, газета стремилась к тому, чтобы читатель не воспринимал их всерьёз.
2. В последующий период, вплоть до 1975 г., т. е. до созыва совещания на высшем уровне в Хельсинки, «Нью-Йорк таймс», всячески противодействуя идее его проведения и сдерживая американское правительство в данном вопросе, выражала постоянный пессимизм и сомнения в успехе этого международного форума. Несмотря на его последовательную и планомерную подготовку, газета старалась доказать, что «Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе… находится в тупике»[227].
221
The New York Times, 3.III.1975.
222
The New York Times, 9.VIII.1975.
223
The New York Times, 2.VIII.1975.
224
Journalists and Detente. 30 Years After the End of the World War II: Colloguium Proceedings. Tampere, 1975, p. 18.
225
The New York Times, 26.II.1972.
226
The New York Times, 21.XI.1972.
227
The New York Times, 28.III.1974.