В январе 1942 года советские войска освободили Верхневолжье от оккупации. Закончилась и боевая деятельность Пеновского партизанского отряда. Часть его бойцов ушла в армию. Другие в составе 2-й особой бригады участвовали в рейде к берегам Великой и Синей. Большинство же вместе с комиссаром отряда Яковом Ефимовичем Шевелевым осталось в районе. Предстояло возрождать жизнь на родных пепелищах.
Александр Бычков
ЖИЛИ ТАКИЕ ЛЮДИ…
Если вам доводилось смотреть на большой город с высокой точки, то вы запомнили, конечно, чувство, охватившее вас, — чувство простора, чувство взволнованности и легкой тревоги. Вам открылись вдруг бесчисленные ущелья улиц, провалы площадей. И вы, впервые быть может, зримо поняли, что умеет делать человек. И вы, любуясь открывшейся панорамой, заприметили, вероятно, лучше всего то, что лежит прямо под вами, различается во всех подробностях; но чем далее скользит ваш глаз, тем меньше деталей видите вы. А вот и совсем они сливаются с фиолетовой дымкой…
Так и человеческая жизнь: чем дальше мы уходим по дорогам времени, тем шире оставшиеся за спиной горизонты и все меньше удерживается в памяти.
История, которую вы сейчас узнаете, как и все человеческие истории, не откроется вам полностью: что-то из жизни этих прекрасных людей забыто, что-то безвозвратно утеряно, что-то ушло в небытие вместе с ними. Но остались для нас, живущих сегодня, их чистота, их любовь к тому огромному и всеобъемлющему, что мы называем Родиной…
Октябрь здесь — удивительный месяц. Утром под ногой вафельно хрустит ледок, а небо солнечно и прозрачно. Недальний лес пылает всеми цветами осени, а поля озимых зеленеют весенним изумрудом. В такие дни хорошо думать о будущем. В такие дни совсем не хочется умирать. Но вот для двоих это время настало.
Их вывели из сланцевской комендатуры. Тот, что постарше, шел сутулясь. Это годы согнули его плечи. Он шагал и смотрел на лес, на поле, на синее небо. На этой земле он родился. И в эту же землю уйдет. Тот, что помоложе, шел опустив голову. И руки, крепко схваченные за спиной телефонным проводом, беспокойно шевелились. Страшно умирать, когда ты полон сил.
— Хальт! — гаркнул позади картавый голос.
Двое остановились. Нож легко пересек жилы кабеля. Затекшие пальцы блаженно зашевелились.
— Теперь — бежать… — Картавый голос уверенно распоряжался судьбой двоих. — Форвертс!
Двое переглянулись: спасение?! Надежда, невольно вспыхнувшая в их глазах, тут же погасла. Нет, не спасение. Просто враг, что держит за их спиной оружие, хочет поразвлечься — стрелять по бегущим мишеням.
— Бежать! Форвертс!
Тот, что помоложе, рванулся было. Тот, что постарше, сказал:
— Не спеши, Федор… По своей земле ходим… От кого бежать?
И они двинулись вперед, стараясь держаться спокойно и гордо. И солнце светило им в спины. И в спины ударили острые огоньки пуль. И тогда для двоих огромной трещиной раскололся мир. И наступила тьма…
У Алексея Ильича Ильина и его жены Екатерины Васильевны росло двое детей — погодки Валентин и Галина. Сын родился в двадцать шестом, а дочка годом позже. Работал Алексей Ильин на Путиловском, жестянщиком. Дело свое любил. И до конца, чем бы это ему ни грозило, умел отстаивать то, что считал правым и нужным. Поэтому и большевиком стал.
Да вот не повезло Алексею Ильину: открылась к сорока годам болезнь — язва желудка. Видать, не прошли даром фронты гражданской. Инвалидность дали. На руках — семья. И подался тогда Алексей Ильин в родную деревню — в Попкову Гору, что близ города Сланцы.
А почему бы и не податься? Дом — отцовская пятистенка. Рядом огород. Опять же воздух, молоко парное. И ребятам раздолье. Да и школа рядом. В общем, подлечиться не грех.
Приехал Алексей Ильин в родное гнездо подлечиться. А в огородишке копаться не смог. Какой там к черту огородишко, если дела в колхозе идут ни шатко ни валко. Не мог Ильин, большевик, рабочий-путиловец, оставаться в стороне. Председатель обрадовался:
— Ты, Алексей, ровно с неба к нам свалился. Давай помогай.
И стал Ильин вроде бы как двадцатипятитысячником — никуда не избран, а без него ни одно дело не обходится: ни в поле, ни в правлении.
И шла бы жизнь в Попковой Горе своим чередом. Возможно, подлечимся бы Ильин и вернулся на завод в Ленинград. Да перечеркнуло календарь черным цветом 22 июня — роковое число.
Не смог уехать коммунист Ильин из Попковой Горы. Не успел. Такая работа навалилась, что и не перескажешь. Тут и поставки фронту, и мобилизация, и урожай поспевает, и дела ликвидировать нужно. Когда собрали обоз и отправили баб да ребятишек на восток, оказалось — поздно: наткнулись на фашистские разъезды. Потом куда ни совались — везде одно получалось. Известно, танки и мотоциклы пошустрее колхозных саврасок. С тем и вернулись беженцы в Попкову Гору. Только она уже другой была…
Нет, конечно, по-прежнему светило солнце. И так же золотилась рожь. И крепкие избы все так же стояли вдоль песчаной дороги. Топились печи по утрам. Горластые петухи возвещали рассвет. Но это был совсем иной мир, словно вдруг его по велению злых сил накрыла черная тень. То, что прежде было белым, стало темным. Что было правдой, стало кривдой. И некоторые растерялись в этом непонятном, несправедливом, страшном мире. Но были люди, много людей, кто с самого начала стоял на верной дороге. И среди этих многих отец и сын Ильины.
Нет, Алексей Ильич не ушел в лес. Он понимал: плохой из него вояка, ведь язву желудка дома не оставишь. И Ильин остался, зная, что этим самым, возможно, подписывает себе смертный приговор. И еще не ушел потому, что те, кто держался теперь в лесу, нуждались в различных сведениях, патронах, взрывчатке, хлебе.
Нужна была беззаветная преданность своей Родине, своей власти, своей партии, чтобы рискнуть помогать партизанам. И ею обладал путиловец Алексей Ильин. Свой выбор он сделал еще в семнадцатом. И теперь, когда мрак окутал все, что окружало и его, и его семью, он без лишних слов отдался работе подпольщика.
А слухи и вести ползли по земле, одни страшнее других. Назначенный комендантом Сланцев майор Мюнцебург не задумывался, выполнять или не выполнять приказы и распоряжения своего начальства об «умиротворении оккупированных районов». Он «умиротворял» педантично, точно, изобретательно, с наслаждением.
Многие знали в Сланцах семидесятилетнего одинокого старика (фамилию вот только запамятовали). Он был как бы принадлежностью городка — тихий, безобидный, то неприметно стоявший в рядах базара, то сидевший где-нибудь на завалинке.
Наверное, когда старику сделалось совсем туго, он пошарил в своих укладках и вытащил сбереженные про запас папиросы «Красная звезда» — «Звездочку», как называли их курильщики. Сероватая пачка. Алые лучи. И на их фоне в буденновских шлемах катят куда-то вдаль два красноармейца на мотоцикле.
Распечатав пачку, старик стал на углу. Редкие прохожие, бочком спешившие по своим делам, останавливались, удивленно крутили головами: надо же, «Звездочка»! Покупали поштучно тоненькие папиросы и бежали дальше. Старик хотел есть. Старик ни о чем не думал. Он только продавал папиросы, так счастливо припасенные прежде. И рядом со стариком остановился патруль.
— Руссише сигаретен?! О! Роте штерн?! Давай, давай, идем!
В комендатуре дежурный коротко спросил:
— Коммунист? Большевик? Партизан?
Старик моргал подслеповатыми глазами.
Дежурный снял трубку, почтительно встал — видать, разговаривал с начальством, потом бросил ее на рычаг и указал подбородком на старика:
— Вег.
— Давай давай, — сказал здоровенный солдат с коротким ружьем в руках.
Старик засуетился, закланялся, обрадованный, что его сейчас вот отпустят. И старика увели. А потом в железнодорожном карьере раздалась короткая очередь И долго еще на октябрьском ветру шевелилась седая борода. И сытые вороны лениво прыгали близ маленького скрюченного тела…