— Бабьи слёзы и от радости льются, — сказала она и улыбнулась.
— Ходите в избу, — позвал дедушка, — нешто тут до зари стоять?
Мы поднялись на крылечко и вошли в комнату. Она была очень большая и тёмная. Сначала я ничего не видел, а потом разглядел брёвна на потолке, много веников, какую-то сухую траву, тоже пучками. А на полу стояли деревянные бочки, грабли и ещё какие-то палки.
— Тут, в сенях, и разувайтесь, — сказал дедушка Матвей, и я понял, что это мы пришли в сени.
Вошли в комнату. И тут я так удивился, что прямо не знал, что сказать, потому что всё было как в сказке: в углу стояла большая-большая печка, на которой Емеля ездил к царю. Только на этой печке, наверно, никто не ездил. Она была новенькая и покрашена синей краской.
Возле окошек стоял здоровенный стол. Он был покрыт белой скатертью со всякими узорами. За таким столом Иван-царевич пировал.
Я на всё это засмотрелся так, что не заметил, как дедушка Матвей взял меня за руку.
— Пошли в баню, — сказал он.
В бане тоже было всё как в сказке: низенькая, с маленьким окошком и печкой. В печке помещался большой котёл. Вода в нём была горячая, дымилась. А от тёмных камней пыхало жаром. Ещё были полки, на которых парятся, и большие тазы с холодной водой.
Мне тут тоже очень понравилось. И когда дедушка Матвей спросил:
— Париться любишь?
Я взял и соврал:
— Люблю, — потому что я никогда не парился. Потому что у нас в Ленинграде ванная, а в ней разве попаришься?
— Ну, поберегись тогда, — сказал дедушка.
Я отошёл от печки, дедушка взял ковшик с поломанной ручкой, зачерпнул из котла воду и плеснул прямо на камни. Они зашипели, и сразу стало так жарко, что хоть убегай. Если бы я не сказал что люблю париться, я бы, наверно, убежал.
— Присядь, Вова, присядь. Сразу полегчает, — сказал дедушка. Я присел к самому полу, чтобы дышать, и тут с меня потёк пот. Когда я отдышался, дедушка сказал:
— Залезай ко мне на полок, будем старые кости греть.
Мы сидели и грели кости.
— Теперь давай веничком берёзовым, — сказал дедушка и стал меня парить. Он хлопал здорово, а мне вовсе не было больно. Только очень жарко.
От веника хорошо пахло. Один листок прилип к моему плечу, и он тоже пах, как веник.
А потом я парил дедушку изо всех сил, и он кряхтел, как больной. Только от удовольствия.
— Ах, ещё… Ах, ещё… — говорил он. И когда у меня кончились силы, я сказал, что устал.
— Ну, мойся, мойся, — говорит дедушка. — Чай, совсем заработался.
Как мы оделись — не знаю, но когда нам с дедушкой надо было выйти из бани, то мы совсем не могли. Мы совсем устали.
— Знатно напарились? — спрашивал меня дедушка.
— Зна-атно, — отвечал я.
После нас парились дядя Ренат и папа. Они так поддавали пару, что на улице было слышно, как шипят камни. Я даже думал, что папа с дядей Ренатом решили совсем запариться.
— Сущие бесы! — строго сказал дедушка Матвей, а по глазам его было видно, что ему очень нравятся и дядя Ренат, и мой папа, и как они здорово парятся.
Дядя Ренат и папа тоже долго не могли выйти из бани — так устали. А потом они всё же вышли. Лица у них были красные и довольные.
И вот мы сидим за столом, за которым Иван-царевич пировал. И у нас тоже пир. На столе чего только нет, а бабушка Дарья всё вытаскивает и вытаскивает ухватами что-то горячее прямо из печи. Какие-то тёти ей помогают, и они весело покрикивают друг на дружку, потому что они, наверно, любят угощать гостей.
Я сижу рядом с дедушкой Матвеем. Вокруг собралось много народу. Все уже меня знают, а я почти никого. Но я подумал — это не беда, потом я всё равно с ними познакомлюсь. А пока они мне только руками машут:
— Давай, Вова, не стесняйся! Мы тут все свои — пяльцевские…
А я хоть и не пяльцевский, тоже, оказывается, свой. Я и не стесняюсь. Потому что мне дедушка Матвей дал солёный огурец, а он оказался такой твёрдый и вкусный, что я его схрумкал в два счёта.
Потом мне дали суп и деревянную ложку. Суп был очень горячий, но я его ел и не обжёгся. Потому что ложка-то деревянная! Такой ложкой как раз такой суп и есть. Это мне дедушка Матвей объяснил.
Я и суп-то не успел съесть, как бабушка Дарья подошла и сказала:
— Дед, ты чего за Вовой не доглядаешь? Насыпь ему картохи да яешню положь.
Тут дедушка положил мне белых горячих картошин. И яичницу с жареной колбасой. Я ел, отдувался, а дедушка всё спрашивал:
— Вов, может, ещё чего?.. Может, капустки?..
За столом разговаривали про дядю Рената, про его жизнь и про его работу. Моего папу тоже спрашивали, а он отвечал про себя, про меня и про маму. А дядя Ренат и папа расспрашивали про деревню и про то, как здесь живётся людям.
Оказывается, здесь больше нет «дэтэшек», а одни «Беларуси». «Дэтэшки» — это гусеничные трактора. «Беларуси» — тоже трактора, только колёсные. На них хорошо и пахать, и сеять, и возить грузы. Лучше, чем на «дэтэшках».
Становилось всё шумнее и шумнее.
— Вовк, ты там не спишь?! — со смехом спросил меня очень загорелый дядя.
Он приехал на самосвале. У самых окон остановился. На полном ходу. Выскочил из машины и бросился в дом. Дядя Ренат как увидел в окне самосвал, развёл руки и пошёл к дверям. Двери открылись, и тут они встретились. И так обнялись, что только кости затрещали.
— Дружки они были. Мальцами, как ты, — сказал мне дедушка Матвей. — Ох, озоровали… Бывало, я их крапивой… Обоих…
— За что, дедушка?
![Парусам нужен ветер i_022.jpg](https://litlife.club/books/241310/read/images/i_022.jpg)
— А за озорство. Ему, Павлухе, и сейчас полагается всыпать.
— За что?
— Побежал, а машину не выключил. Вон она тарахтит впустую. — Дедушка Матвей нахмурился. — Павел, — сказал он строго, — ты чего машину не выключил? Тарахтит зазря.
Дядя Павел махнул рукой.
— Да брось, дед! Горючка-то казённая!
— Я тебе покажу «казённая»! — Дедушка Матвей погрозил пальцем. — А ну, марш сейчас же!
Дядя Павел схватился за голову, будто очень испугался.
— Бегу, дед, бегу! Только не серчай шибко!
— То-то у меня… — сказал дедушка.
Дядя Павел вернулся, посидел немного за столом, потом встал и пошёл в угол. Я только сейчас заметил, что там стоял телевизор. Дядя Павел включил его. Показывали футбол.
— Ты что, Павел! — закричали все. — Ренат приехал, а ты!..
— Как тебе не стыдно!
— Выключи сейчас же!
— Тихо, товарищи! — сказал дядя Павел. — Подарочек гостям — «Зенит» играет. Проигрывает… Так как, Ренат, — дядя Павел хлопнул по плечу дядю Рената, — болеешь за свой «Зенит»?
— Я, Павлуша, к футболу равнодушен, — ответил дядя Ренат.
— Понятно, понятно… Был когда-то наш «Зенит» очень даже знаменит, а теперь игра в «Зените» не игра, а извините… — весело пропел дядя Павел.
Все засмеялись.
— Вот шалопай, — сказал дедушка.
Я и не заметил, как уснул. Вдруг слышу папин голос:
— Да зачем его на кровать?! На печь его! На печь забросим! Ведь он никогда не спал на русской печи!
Какой-то здоровенный дядя взял меня на руки, и я очутился где-то высоко, под самым потолком.
Я лежал на чём-то мягком и мохнатом. У самого моего носа висела целая связка лука. Она шуршала, когда её тронешь рукой, и пахла чем-то хорошим и непонятным.
Здесь было очень тепло, и я развалился, как барин.
Спать мне уже не хотелось, потому что внизу подо мной играли на баяне и плясали.
Вдруг кто-то крикнул:
— Цыганочка!
Я высунулся и посмотрел вниз.
Запела медленная музыка. И тут мой папа вышел на середину комнаты. Все смотрели на него. Я тоже смотрел. Папа был очень серьёзный. Он стоял неподвижно и смотрел на дядю, который играл.
Папа будто дождался чего-то, щёлкнул подмёткой по полу, потом так же щёлкнул другой ногой: чок-чок-чок. И музыка и щелчки становились всё быстрее. Всё быстрее двигались папины ноги. Папа не отставал от музыки, а даже успевал как-то провести ногою по полу, и получалось очень здорово. И когда замелькали папины ноги, папа стал хлопать себя по коленкам и ногам так, будто он пляшет не один, а и ещё кто-то.