Изменить стиль страницы

Антон долго возился, то подсматривая за тем, как работает дядя Вася, то заглядывая в висящий на стене чертеж, и в конце концов собрал. А тогда подошел дядя Вася и, покрутив головку шпинделя, коротко бросил:

– Перебрать придется. Видишь – бьет!

Антон ничего не видел, но уже знал, что проверка «биения» производится на особых, микронных часах, индикаторе, а дядя Вася определил это на глаз! Пришлось начинать все сначала.

Постепенно Антон овладевал своим делом. Вместе с огорчениями это приносило радости и растущую уверенность в своих силах. В этом очень помогала ему и дружба с Валей Печенеговым. Антон переставал чувствовать себя оторванным от всех, «комаром-одиночкой», и постепенно втягивался в жизнь цеха – участвовал в лыжном походе, написал заметку в стенгазету и даже выступил на собрании. Этим он с гордостью поделился с писателем Шанским, когда тот приехал его навестить и расспросить о его теперешнем житье-бытье.

Но были случаи, которые, наоборот, воскрешали готовые было совсем исчезнуть настроения настороженности и отчужденности.

Однажды дядя Вася послал Антона в инструментальную кладовую за напильниками, но кладовщица не выдала инструментов и, как показалось Антону, подозрительно на него поглядела.

Другой раз подсобная рабочая, тетя Паша, при всех обругала Антона жуликом. Дядя Вася прикрикнул на нее и объяснил Антону, что у тети Паши такой характер: если дома с мужем поссорится, то на первом встречном готова зло сорвать, весь завод перевернет. А все-таки Антону было очень неприятно.

И, наконец, третий раз обида была так велика, что дурное настроение Антона заметила Марина.

– Что у тебя?

– Ничего.

– Ну зачем ты врешь, Антон? Как тебе не стыдно? Ведь я все вижу.

И Антон вынужден был рассказать, что у них в цехе стали пропадать то деньги у рабочих, то вещи, то инструменты.

– Ну и что? – спросила Марина.

– Как «что»? Ты же понимаешь!.. Ведь люди-то думают…

– Кто?.. Тебе это сказали?

– Нет.

– Так почему же ты сам думаешь? Я сердиться буду, Антон!

Но сердиться она не могла – Антон каждый раз приходил все более удрученным. Правда, он старался делать вид, будто все хорошо, но Марина чувствовала, что он притворяется.

Так продолжалось больше недели. А потом вдруг он приходит совсем другой, сияющий.

– Ты знаешь? Нашли!

– Что нашли?

– Того! Гада! Эх, мне не дали, я бы его сразу выучил. А то теперь товарищеский суд, видишь ли, хотят устраивать.

– Так на тебя-то, значит, не думали?

– Оказывается, и не думали. Он давно на подозрении был.

– Так почему же ты себя мучаешь? Дай уши!

Марина шутливо дерет его за уши, и оба смеются.

Ее главной заботой было снять бремя с души Антона, ей так хотелось, чтобы он обо всем забыл! Она неодобрительно смотрела поэтому на его переписку с друзьями по колонии и недовольно морщилась, когда он что-нибудь рассказывал о ней.

– Не хочу о них ничего слушать. Молчи! – говорила она.

Нехотя, поджав губы, она согласилась прочитать и письмо от Славы Дунаева.

Он писал, как поступил на работу, как отказывал ему в том тот самый начальник, который когда-то «осложнил ему жизнь», и как Слава добился своего и «связал концы» – выговорил начальнику все при всех, прямо глядя в глаза. Дальше Слава писал, что он начал готовиться в школу для воспитателей, о которой мечтал, и вот его встретили старые дружки и стали втягивать опять в свою компанию, а когда он наотрез отказался, напали на него и избили.

«На меня сыпались удар за ударом, но я не думал обороняться. Моя душа настолько перегорела в переживаниях за прошлое, что эти удары я ощущал так, как после знойного дня будто неожиданно пошел дождь, и я наслаждался этим дождем. Теперь с ними все кончено, будем набирать высоту».

– Вот это да! Это парень! – воскликнула вдруг Марина. – И это тебе урок! Да, да! Набирать высоту. И довольно тебе носиться со своими переживаниями!

Вместо ответа Антон продекламировал:

Перед собой я сам теперь в ответе,
Мой приговор указом не сотрут.
И мне страшнее всех судов на свете
Мой собственный и беспощадный суд.

– Что это? Откуда? – спросила Марина. – Послушай, в самом деле, Антон, довольно! Ты все искупил, и на все нужно ставить точку. Нужно набирать высоту. Бери себя в руки и поднимай голову, вступай в комсомол и становись в общие ряды.

– Какой комсомол? Кто меня туда примет? – почти испугался Антон.

– А почему? Что у вас, в комсомоле, ребята такие формалисты?

– Ну, что ты? Ребята хорошие… Мне Валька Печенегов уже предлагал.

– Так что же ты? Сам не хочешь?

– Как так не хочу? А только…

– Опять «только»? Брось прибедняться, Антон! Слышишь, Антон? Я тебя любить такого не буду.

Антон понимает, окончательно понимает, какое для него счастье – Марина.

40

Так прошла зима, весна и наступило лето. Москва готовилась к приему гостей. Со всех концов земли должна была съехаться в столицу молодежь, вестники мира и дружбы, на шестой, Московский фестиваль. К этому готовились все: чистили и украшали город, готовили подарки, сувениры, каждый думал о том, как лучше, радушнее, теплее встретить гостей.

Мир и дружба!

Готовились и Марина и Антон: Марина записалась в хор молодых строителей, а Антон вступил в бригаду содействия милиции, чтобы в дни фестиваля следить за теми, кому вздумается нарушить порядок.

Но праздник праздником, а дело делом. Страна продолжала работать – косить, пахать, убирать хлеб, ковать, сверлить, выпускать машины и строить. А по планам, утвержденным в Кремле, где-то там, в глухой сибирской тайге или на дальневосточных сопках, а может быть, на берегу Енисея или в полярной тундре, на вечной мерзлоте, нужно было ставить новый город, или прокладывать железную дорогу, или сооружать электростанцию. И там нужны были люди, молодежь. Клич дошел до каждого завода, стройки и до каждого честного сердца, дошел и нашел там такой же честный и искренний отклик.

– Ты знаешь, Антон! У нас в комсомольской организации путевки есть – в Сибирь.

– В Сибирь?

– Да, в Сибирь. На стройку.

– Ну и как?

– А ты как?

– А я не знаю, у нас что-то молчат,

– Узнай.

Антон пошел в комитет комсомола.

– Путевок нет, на наш завод не дали, – сказали ему там.

– А если я хочу?

– Узнаем в райкоме. Зайди через денек-другой. Зашел через денек-другой.

– Нет путевок. Не дают.

– А если я хочу?

– Ну мало ли что хочешь. Нельзя.

Антон не может поймать взгляд девушки, которая с ним разговаривала, и вдруг все понимает…

– А к секретарю можно?

– Пройди. Антон идет к секретарю райкома.

– Я хочу на стройку. Почему мне говорят «нельзя»?

– Значит, нельзя! – отвечает секретарь.

– Потому что я судимый? Да?

Секретарь поднимает на него глаза.

– Ты пойми… Как тебя? Шелестов твоя фамилия? Пойми, что туда требуются самые проверенные и… надежные люди.

– А я ненадежный? – и голос Антона ломается.

– Я этого не говорю, но… Как комсомолец, ты совсем молодой, а к тому же… – Секретарь разводит руками. – Согласись, это же государственное дело. Мы в прошлом году послали таких вот, а потом нам же и попало по шапке. Они там чего-то натворили, а нам попало. Видишь? А работать везде можно, чего ты расстраиваешься?

Но Антон во что бы то ни стало хотел добиться своего.

– Они там за свою шапку боятся, а для меня это жизнь, дело чести! – говорил он Марине. – И не просто путевка, мне работа нужна, такая работа, чтобы во всю силу. Я прошел все факультеты жизни, и мне хочется сделать такое… Я не знаю!.. Ну, чего никто не сделает! Ты понимаешь! Ты одна понимаешь меня, Марина!

– И добивайся, Антон! Молодец! Ты иди! Ты вплоть до ЦК иди!