Этот мотив взяточничества появляется здесь не случайно, с ним связаны последующие бедствия семьи и смерть Хой Чжэна:
«Однажды Хой Чжэн задержал личную лодку цензора[8] Цзяна и, обнаружив на ней контрабанду, содрал с хозяина три тысячи лянов[9] серебром отступного. Цензор, естественно, затаил злобу. А так как он был человеком влиятельным, знакомым со многими князьями, то по возвращении в столицу он подал на обидчика резкую жалобу. Тем временем тесть Хой Чжэна умер и на этот раз за него никто не заступился. Уволенный Хой Чжэн, как говорится, „свернул знамена, собрал барабаны“ и уехал в город Аньцин. Цензор пытался даже посадить его в тюрьму и взыскать с него все жалованье, полученное на должности таможенного инспектора, но губернатор провинции Аньхой, дальний родственник Хой Чжэна, помог ему уладить дело, хотя это и стоило в результате десять тысяч лянов.
Человеку, ворочавшему такими деньгами, было, разумеется, обидно нигде не служить. Тун Цзя тоже всячески рекомендовала ему сблизиться с губернатором Хэ Шанем, и тот постепенно оценил и старательность, и ум, и гладкую речь Хой Чжэна. Когда на севере провинции случилось наводнение, жена посоветовала Хою купить за десять тысяч лянов место по сбору средств для пострадавших; одновременно у губернатора праздновался день рождения, который потребовал от Хой Чжэна еще десять тысяч. Чтобы наскрести такую сумму, жене пришлось даже продать головные украшения. Но губернатор был доволен: деньги интересовали его гораздо больше, чем помощь несчастным, поэтому он подал наверх доклад, в котором расписывал энергию, честность и таланты Хоя и рекомендовал его на должность инспектора по сбору средств. Увы, не прошло и трех дней после этого, как у губернатора воспалилась грыжа и он в страшных мучениях умер.
Сбор средств для пострадавших поручили финансовому инспектору провинции, который был врагом Хой Чжэна, а губернатором сделали Янь Ситао, бывшего вице-губернатора провинции Шаньдун. Едва новый губернатор вступил на должность, как инспектор подробно рассказал ему и о льстивости, и о взяточничестве Хой Чжэна.Этот донос пришелся весьма кстати, поскольку Янь Ситао был знаменит своей честностью и терпеть не мог взяточников. Сразу возненавидев незадачливого чиновника, он даже не пожелал его принять, хотя тот трижды являлся к нему с визитом. Обеспокоенный Хой Чжэн навел справки, понял, что финансовый инспектор сам ждет от него взятки, но все деньги Хоя были уже истрачены на покойного губернатора; ему оставалось лишь ежедневно и без всякого успеха обивать пороги губернского управления.
Наконец Хой Чжэну удалось собрать немного денег. Он подкупил нескольких провинциальных инспекторов, чтобы они замолвили за него словечко перед губернатором, но оказалось, что тот даже не может слышать его имени. Все покровители Хой Чжэна умолкли. Бывший таможенный инспектор, купавшийся ранее в серебре и славе, не получал должности год, два, три, страдал от бедности, от уязвленного самолюбия, а вместе с ним страдала и его дочь, уже привыкшая к роскоши. Хотя город Аньцин по количеству развлечений уступал Уху, он все же считался центром провинции; здесь тоже было несколько оживленных улиц, чайные, театры, куда Орхидея часто заходила, оставляя там немалую толику отцовских денег. С горя Хой Чжэн начал курить опиум, что еще больше увеличило и его расходы, и презрение губернатора к нему. От суровой кары Хоя спасала только его принадлежность к одному из маньчжурских знамен.
Сначала Хой Чжэн брал в долг, потом стал закладывать вещи, но в конце концов оба эти источника иссякли и он вместе с женой и детьми познал стужу и голод. Орхидея не могла стерпеть такого нищенства. Она ссорилась с родителями, требуя от них то еды, то нарядов, то развлечений, и ее трудно винить в этом, потому что ей было уже шестнадцать лет, когда девушки думают главным образом о себе. Она все хорошела, превращалась в настоящую красавицу, но часто, с отвращением глядя на свой рваный халат, отказывалась причесываться и, спрятавшись за очаг, горько плакала! От этого зрелища мать страдала еще больше, кричала на мужа, тот тоже страдал, однако сделать ничего не мог. Теснимый со всех сторон, не имеющий денег даже на опиум, он в конце концов заболел и провалялся в постели целый год. Жена, раздраженная его никчемностью, сперва почти не обращала на него внимания, но потом поняла, что болезнь серьезная, забеспокоилась, вытащила из своего сундука позолоченные серебряные цветы, которые остались от ее приданого, и велела сыну Гуйсяну заложить их.
Гуйсяну было тогда уже восемнадцать — на год больше, чем Орхидее, однако он уродился каким-то глуповатым. Услышав приказ матери, он весь покраснел от волнения и пролепетал, что не умеет закладывать вещи. Обычно в ломбард ходила сама Тун Цзя, и сейчас она не решалась оставлять мужа одного.
— Эх, глупый мальчик! — вздохнула женщина. — Такого пустяка сделать не можешь! На кого же мне опираться?
Она заплакала. Орхидея, сидевшая рядом, пожалела мать, молча встала и, взяв позолоченные цветы, вышла.
У хозяина ломбарда перехватило дыхание при виде такой красивой девушки. Разинув рот и вытаращив глаза, он долго смотрел поверх своих старческих очков на ее розовое личико и наконец вымолвил:
— Прелестная барышня, сколько вы хотите за эти украшения?
— Сколько дадите, — ответила Орхидея, недовольная тем, что своим разглядыванием он заставил ее краснеть.
— Десяти лянов довольно будет?
Услышав эту цену, девушка чуть не рассмеялась, потому что такие цветы стоили не больше двух-трех лянов, но все же кивнула, не желая вступать в дальнейшие разговоры. Она не поняла, что бедный хозяин ломбарда, ослепленный ее красотой, принял позолоченные цветы за золотые и, против обыкновения, даже забыл проверить товар.
С десятью лянами в руках она вернулась домой, потом сходила за врачом, однако тот, пощупав пульс больного, сокрушенно покачал головой:
— Поздно! Чахотка в последней стадии. Вам остается только похороны ему готовить!
Тун Цзя показалось, будто ее ударили в самое темя. Она думала о том, что ей делать на чужбине со своей семьей, где жить, на что хоронить мужа. Как раз в это время больной, лежавший на постели, начал задыхаться. Жена и дети бросились к нему, заплакали, но было поздно: не прошло и четверти часа, как глаза Хоя закатились, ноги дернулись и он умер».
Согласно другим источникам, отец Орхидеи умер не дома, а в тюрьме, посаженный туда за взяточничество, и Цыси всю жизнь старалась скрыть это — не только потому, что беспокоилась об имени отца, но и потому, что хотела избежать лишних аналогий с собственным, еще большим корыстолюбием. Во всяком случае, рассказ Сюй Сяотяня о взяточничестве Хой Чжэна не противоречит историческим данным, как часто бывает в старых китайских романах. Это относится и к сцене с чиновником, который по ошибке преподнес семье Орхидеи крупную сумму денег. Тот же эпизод, хотя и в несколько ином звучании, приводится в книге Юй Жунлин:
«После смерти Хой Чжэна семья Цыси обеднела. Его вдова осталась с пятью детьми на руках и лишь благодаря друзьям на простой лодке перебралась в Пекин. Когда они доплыли до уездного города Тунчжоу, рядом с ними причалила еще одна траурная лодка. Какой-то тунчжоуский чиновник послал на эту лодку слугу с сотней серебряных лянов[10] для жертвоприношения, но слуга ошибся и отдал деньги матери Цыси. Узнав об ошибке, чиновник постеснялся требовать серебро назад, а послал еще сто лянов — своим знакомым. Мало того, он сам явился засвидетельствовать соболезнование вдове Хой Чжэна. Цыси и ее мать были очень растроганы этим и сохранили его визитную карточку.
Впоследствии, когда Цыси стала „править из-за опущенной занавески“,[11] она разузнала, где служит облагодетельствовавший их чиновник, и заявила на Государственном совете:
8
Цензор — член императорского цензората, одного из трех высших судебных учреждений старого Китая — наряду с министерством наказаний и верховной судебной палатой. Цензорат приблизительно соответствует Верховной прокуратуре.
9
Лян — денежная единица в старом Китае. На рубеже XIX—XX веков лян равнялся почти двум серебряным рублям.
10
В большинстве других источников речь идет о трехстах лянах.
11
Править из-за опущенной занавески — древнекитайское выражение, означающее «регентствовать». Первоначально императрицы действительно не смели показываться из-за занавески, но затем преступили это правило.