Но вот в одно прекрасное время, спустя несколько месяцев после исчезновения Франца, одна из учениц несколько дней подряд пропустила занятия, и Тереза из-за отсутствия этого юного существа, едва ли достигшего шестнадцати лет, так расстроилась, как еще никогда не бывало в таких ситуациях. Получив записку от отца девочки, в которой тот объяснял отсутствие дочери на занятиях воспалением горла и высокой температурой, Тереза впала в непонятное для нее самой беспокойство, которое никак не проходило. И когда через несколько дней Тильда вновь появилась, Тереза почувствовала, что ее лицо от радости зарделось, а глаза засияли. Она сама ничего этого, скорее всего, не заметила бы, если б, словно в ответ, на губах Тильды не заиграла странная, вроде любезная, но в то же время высокомерная и даже насмешливая улыбка. В этот момент Тереза поняла, что она любит эту девчушку и что любовь ее в какой-то мере безответная. Поняла она также, что эта девочка в свои шестнадцать лет — и не только благодаря более благоприятным жизненным обстоятельствам — принадлежит к другому разряду человеческих существ, чем сама Тереза, — к умным, трезвым, замкнутым, с которыми не может случиться ничего неприятного или тяжелого, потому что они умеют сами за себя постоять и взять от каждого, кто окажется рядом или попадет в сферу их притяжения, под их влияние, столько, сколько им будет нужно или просто покажется забавным. Тот момент, когда Тильда с милой улыбкой вошла в комнату после восьмидневного отсутствия, опоздав, как всегда, на несколько минут, придвинула стул к столу, за которым сидели пять учениц, и едва заметным жестом светской дамы сделала Терезе знак не прерывать ради нее занятий, — этот момент был одним из тех, когда в сумеречную душу Терезы упал луч, в свете которого эмоциональное отношение между ней и Тильдой раз и навсегда предстало с безусловной ясностью и полнотой.
После окончания занятий как бы само собой получилось так, что Тильда осталась наедине с учительницей и они разговорились о болезни, которую девушка только что перенесла. Вначале, призналась Тильда, болезнь внушала некоторые опасения, даже наняли сиделку. Неужели нужна была сиделка? Конечно, ведь мама не живет в Вене. Что? Фройляйн Фабиани об этом не знает? Ну да, родители ведь развелись, и мама уже несколько лет живет в Италии, потому что ей вреден здешний климат. Прошлое лето до поздней осени они с мамой провели на итальянском морском курорте. Тильда не сказала, на каком именно. Она вообще любила недоговаривать, и Тереза почувствовала, что ее вопрос о названии курорта был бы сочтен назойливым и неуместным. Сиделка была очень мила и приветлива, но на четвертый день ее, слава Богу, «отослали». И Тильда с удовольствием в одиночестве валялась в постели и читала интересную книгу. Что за книгу? — чуть не спросила Тереза, но удержалась. Значит, вы живете только с папой? — спросила она. Тильда как-то криво усмехнулась и, отвечая на вопрос, подчеркнуто говорила не «папа», а «отец». Она рассказывала о нем теплее, чем это было ей вообще свойственно. О, с ним ей прекрасно живется! После того как мать уехала, у нее какое-то время была гувернантка, но жизнь показала, что ей и без гувернантки хорошо и даже лучше, чем с ней. До прошлого года она посещала лицей, а теперь брала уроки дома, дома же занималась на фортепьяно и даже гармонией, с учительницей английского она иногда ходила гулять и — тут выражение легкой зависти промелькнуло на лице Терезы — дважды в неделю вместе с подругами слушает лекции по истории искусств.
Впрочем, Тильда тут же поправилась: с хорошими знакомыми, ибо подруг у нее, собственно, и нет. По воскресеньям они с отцом отправляются на небольшие прогулки за город, на концерты он тоже ходит вместе с ней и, в сущности, только ради нее, потому что сам он не особенно музыкален. А теперь — она слегка наклонила голову, Тереза даже не сразу поняла, что это был знак прощания, и после слабого рукопожатия Тильда исчезла за дверью.
Тереза осталась в полном смятении. Что-то новое вошло в ее жизнь. Она почувствовала себя и старше, и моложе: по-матерински старше и по-сестрински моложе.
Она остерегалась как перед другими девочками, так и перед самой Тильдой показывать, что относится к той иначе, чем к остальным. И чувствовала, что Тильда благодарна ей за это. Награды не пришлось долго ждать: однажды после занятий Тильда от имени отца пригласила Терезу на обед в следующее воскресенье. Тереза покраснела от радости, а Тильда любезно сделала вид, что этого не заметила. Она дольше обычного возилась, укладывая книги и тетради, потом, снимая с вешалки пальто, говорила о романе Булвера[5], рекомендованном ей Терезой и слегка ее разочаровавшем. Наконец с веселым лицом вновь обернулась к Терезе: «Итак, завтра в час, хорошо?» — и скрылась за дверью.
Старый, хорошо сохранившийся и, по всей очевидности, лишь недавно отремонтированный дом на одной из боковых улочек предместья Мариахильф принадлежал семейству Вольшайн чуть ли не сто лет. На заднем дворе находилась фабрика кожаных и галантерейных изделий, на первом этаже главного здания — магазин. Более крупный и более шикарный был расположен в центре Вены, но постоянные клиенты предпочитали делать покупки в здании самой фирмы. Жилые помещения занимали второй этаж. Гостиная, в которую провели Терезу, была уютной и несколько старомодной — тяжелые темно-зеленые шторы и мебель, обтянутая бархатом того же цвета. Столовая, двери в которую были открыты, напротив, производила впечатление светлой и современной комнаты. Тильда весело вышла к гостье и сказала: «Отец уже дома, мы можем сразу же сесть за стол». На ней было голубое платье с белым шелковым воротничком, каштановые волосы свободно падали на плечи, а ведь Тереза видела ее всегда с косой, заколотой на затылке; на уроках Тильда выглядела моложе своих лет и казалась совсем девочкой. Зимний день был пасмурным, в массивной бронзовой люстре над столом горели свечи.
— Догадайтесь, где мы с отцом сегодня были? — спросила Тильда. — В Дорнбахском парке и в пойме Хаме. Вышли из дому в половине восьмого.
— Утром, наверное, был туман?
— Не слишком густой, а к полудню почти совсем развиднелось. И мы любовались прекрасным видом на Дунай.
Из соседней комнаты вышел господин Зигмунд Вольшайн. Это был немного приземистый и, несмотря на небольшую лысину и седые виски, еще моложавый мужчина с округлым лицом, густыми черными усами и светлыми небольшими, но добрыми глазами.
— Рад видеть вас в нашем доме, фройляйн Фабиани. Тильда много рассказывала мне о вас. Прошу извинить меня за то, что явился пред вами в облачении альпиниста.
Он говорил удивительно густым басом с легкой примесью венского диалекта, его туристический костюм был элегантен, на ногах темно-зеленые гетры и черные лакированные домашние туфли. Суп подала служанка далеко не первой молодости. Господин Вольшайн сам разливал суп по тарелкам, остальные блюда он тоже накладывал сам. Обед был обычной воскресной буржуазной трапезой, великолепно приготовленной, с бутылкой легкого бургундского. Беседа, начавшаяся с Венского Леса, осенние прелести которого восхвалял господин Вольшайн, вскоре перекинулась на другие холмистые и гористые местности, которые он обошел пешком, будучи страстным поклонником туризма. Тереза, отвечая на дружелюбные вопросы, рассказывала о своей юности, о Зальцбурге, о покойном отце, подполковнике, и о матери, писательнице, имя которой в этом доме, судя по всему, было неизвестно. О брате она тоже упомянула мельком, не сказав, правда, что он носит другую фамилию, о сыне, естественно, не проронила ни слова, хотя и предполагала, что Тильда о нем знала, как, впрочем, и остальные ее ученицы, которые могли его видеть прежде, когда он жил дома. Никогда еще сам факт существования Франца и его кровная связь с ней не казались ей столь нереальными, как в этот час. Господин Вольшайн вскоре после обеда удалился к себе, а Тильда повела Терезу в свою светлую комнатку, в которой находилась небольшая, но тщательно подобранная библиотека, и они вместе стали рассматривать иллюстрации в толстом томе по истории изобразительного искусства. Дойдя до картины «Барберино», Тильда спросила Терезу, разве та не помнит оригинал, он ведь висит здесь, в Музее истории искусств. Терезе пришлось сознаться, что она не бывала там после одного давнишнего посещения вместе с одной из учениц.
5
Булвер Литтон Эдуард Джордж (1803–1873), британский политик и писатель, его перу принадлежат сентиментальные романы из жизни преступников.