Моральность… Переволновавшись о том, что он увидел меня такой, я совершенно забыла о настоящей причине его желания поговорить со мной и снова похолодела. Миг нашего веселья истек.
— Айе, МакКей, — медленно говорю я. — Давай поговорим о моральности. Насколько было морально не рассказать мне о печати, которая, если сломается, освободит фейри, способных убить тысячи человек?
По крайней мере Киаран из вежливости делает вид, что ему неловко, о чем можно судить по его взгляду.
— Когда-нибудь я отрежу этому пикси язык, — ворчит он.
— Зато он честен со мной.
Я осматриваюсь. Здесь никого нет, только мы с Киараном стоим в центре круга деревьев. Хорошо. Я отпускаю его руку и надеваю перчатку.
— Разрушение печати неизбежно, — говорит Киаран, пряча руки в карманах. — Это произойдет во время лунного затмения в день зимнего солнцестояния. Через шесть дней.
— Шесть дней… — шепчу я, с трудом произнося слова.
Мое тело холодеет, у меня перехватывает дыхание. Это слишком скоро. Если фейри сумеют сбежать, как можно спасти город? Человеческая армия не сможет победить их. Даже несколько сбежавших красных колпаков могут вызвать невыразимый хаос. Если это случится, я не смогу противостоять им, только не в одиночку. Я не смогу спасти всех.
— Мы должны найти печать до того, как это произойдет, — говорю я. — Как-то восстановить ее.
Он качает головой.
— Печать можно восстановить только во время затмения. К тому времени все sìthichean сбегут.
— Должно быть что-то, что мы можем сделать, — отвечаю я.
— Есть только один шанс.
Киаран говорит так тихо, что я едва слышу его за шумом ветра. Вокруг нас трещат деревья, и старые, мертвые листья падают на траву.
— Ты должна быть там, чтобы восстановить ее, — говорит он. — Только ты сможешь это сделать.
Глава 13
Наверняка я неправильно расслышала.
— Прости, что?
Киаран подходит ближе и вынимает руки из карманов, чтобы провести своими пальцами по моим. Сквозь перчатку его сила ощущается как покалывание, теплое и мягкое. Это был бы успокаивающий жест, не исходи он от него. Киаран не поддерживает. Никогда не поддерживал.
— Прошлой ночью ты задала мне вопрос, помнишь?
— Что такое Соколиная Охотница? — шепчу я.
Быть может, мне не стоит видеть, куда ведет этот путь. Возможно, лучше воспринимать это как обычные слова, не знать правды, что за ними скрывается. Позволить себе притвориться, что Соколиная Охотница — это то, о чем говорил Деррик, что он не говорил полуправды.
Нет, я не могу так. Отец может думать, что я играю со своими изобретениями и пренебрегаю своими обязанностями, но он ошибается. Это мои обязанности, мое бремя. Я не буду убегать от этого. Не буду.
Киаран приподнимает мой подбородок.
— Кэм, ты Соколиная Охотница, — говорит он.
— Но что это значит?
Он качает головой.
— Расскажи мне, что ты чувствуешь, и я расскажу тебе, что это значит.
Киаран придвигается ближе. Его ладонь прижата к моей, она достаточно теплая, чтобы я ощущала это сквозь перчатку. Кончиками пальцев он гладит меня по щеке, и следы его силы скользят по моей коже, скатываясь вниз, словно капли теплой воды. Вкус его силы изысканный. Словно шелковые цветочные лепестки, которые освежают и скользят по языку.
Мое дыхание сбивается, и я тянусь к теплу его прикосновения.
— Расскажи мне.
— Я… Я не…
— Ты чувствуешь, — говорит он. — Ты чувствуешь силу.
— Айе, — вздыхаю я.
— И ты чувствуешь sìthichean с тех пор, как увидела первого из них, не так ли?
Первая фейри.
Первая первая первая…
Я отшатываюсь от его прикосновений, поскользнувшись на мокрой траве. Холодная вода пропитывает мои носки.
«Я не буду вспоминать. Я не буду вспоминать!»
Но я не могу остановить воспоминания, которые собираются и рвутся изнутри.
Кровь… Кровь покрывает мое белое платье, делает кожу липкой и скользкой от пальцев рук до самых локтей. Мама лежит навзничь в густом озере крови на мостовой. Я крещена этой кровью, создана ею, заново рождена. Мой желудок сводит от сильного, болезненного привкуса железа.
Алый идет тебе больше всего алый идет тебе больше всего алый идет тебе больше всего…
— Нет!
Я ударяю ладонью Киарана в нос с такой силой, что слышу, как хрустит кость. Я должна убежать от этого воспоминания, пока оно не уничтожило меня. Пока я не стала беспомощной девушкой, которая позволила этому случиться.
Я бегу. Я проношусь мимо ближайших деревьев и начинаю огибать основание замкового утеса. Тучи, когда-то далекие, быстро собираются над головой, начинает моросить дождь. Ноги в тонких туфлях ноют от холода, но я игнорирую боль.
Я никогда больше не буду настолько слабой. Никогда! Я не допущу этого.
Руки хватают меня сзади и тянут за плащ. Я спотыкаюсь и чуть не падаю, пытаясь вырваться. Ноги скользят, когда Киаран грубо разворачивает меня к себе.
— Кэм! — рявкает он, сжимая мои плечи. Кровь капает с его носа на губы. У него идет кровь.
— Твой нос, — говорю я.
Он прикасается к лицу. Наши взгляды встречаются, и в глубине его глаз я замечаю что-то, чего не могу распознать. Одобрение?
— Разве ты не понимаешь? — говорит он. — Ты единственная, кто мог бы это сделать. Больше ни один человек не способен на такое.
Я вырываюсь из его рук.
— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.
— Имеешь, — говорит он. — Вспомни о…
— Я не хочу!
Мои эмоции вышли из-под контроля, и если я их не обуздаю, то могу навредить кому-нибудь. Я могу навредить ему. Я делаю глубокий вдох.
— Я не хочу вспоминать. Не заставляй меня это делать.
Мой голос омерзительно тонкий, писклявый. И звучит так, словно я умоляю.
Его бездонные глаза всматриваются в мои.
— Кэм, ты была рождена для этого. Seabhagair, — говорит он, — Соколиная Охотница.
Я трясу головой и вытираю щеки, влажные от тумана. Слово должно было оставаться просто словом. Я могу принять, что меня сделали убийцей фейри, но принять, что я была рождена для этого? Что это дар, которым я всегда обладала и о котором не догадывалась? Верить, что в прошлогоднюю ночь я была слаба, легче, чем знать, что я могла обладать силой и не знала об этом. Что я позволила ей умереть.
Киаран вздыхает. С раздражением или жалостью, а возможно, и тем и другим.
— Ты чувствуешь силу фейри. Ты дерешься почти с той же скоростью, что и я. Ты сильнее, чем другие люди, и исцеляешься намного быстрее. — Он прикасается к носу. — Ты сделала это. Если еще потренируешься, сможешь повторить. И когда ты убиваешь, — безжалостно продолжает он, — их сила проходит сквозь тебя.
— Откуда ты знаешь? — шепчу я.
— Ты не единственная Охотница, которую я встречал.
Его взгляд становится мягче, и впервые за время, что мы знакомы, я вижу в нем грусть. Кого Киаран потерял, кто мог вызывать в нем настолько сильное чувство? Киаран опускает глаза, и грусть исчезает.
— Но ты последняя.
— Последняя?
— Только определенное число людей рождается со способностью убивать sìthichean. Всегда женщины, всегда передается от матери к дочери, — говорит он. — Ты последняя в роду.
— Тебе не кажется, что если бы моя мать была Охотницей, она бы об этом знала? — Я пытаюсь оттолкнуть его обеими руками, но он даже не двигается. — Тебе не кажется, что я бы знала?
— Нет, — говорит он. — Сила в твоем роду стала латентной. Женщины поколениями не знали о ней. Это заблуждение спасло твою семью от уничтожения, но из-за этого твои способности сложно разбудить. Вот почему ты не видишь меня естественным способом.
— Ясно, — говорю я едва слышно, потому что не знаю, что еще сказать.
— Правда? — Он пригвождает меня к месту тяжелым взглядом, тем самым, который, клянусь, способен видеть меня насквозь. — Кэм, Охотниц столетиями выслеживали и убивали, даже с пробудившимися силами. Когда ты начала охотится в одиночку, твоя манера убивать стала очевидна для всех sìthichean, которые знают, на что обращать внимание.