Куан Мэн всегда поражался сложным и разветвленным взаимоотношениям этих цейлонских тамилов. Вообще-то, полезная штука.
Они болтали, неторопливо пуская сигаретный дым в потолок. Никому особенно не хотелось разбалтывать свои планы на будущее, но каждый старался вызнать, что собирается делать другой.
— А когда ж ты вступаешь в ПАП [8], Хок Лай? — начал поддразнивать Порция.
— Нет уж, спасибо. Кому мы сейчас нужны? Сейчас ни волнений, ни революций, а у меня нет ни юридического диплома, ни — как сейчас модно экономического. Не те времена, не та политика, — заметил Хок Лай. — Наше поколение опоздало, мы выходим на арену, когда на ней уже ничего не происходит. Никому мы не нужны. Мы просто винтики. Эх, хотел бы я родиться пораньше! Каким бы я был борцом за свободу!
Верно, подумал Куан Мэн. Нашему поколению не досталось настоящих героических дел, и, что хуже всего, у власти стоят нестарые люди. Бедный Хок Лай. Долго ему ждать.
Через пару недель Хок Лай стал страховым агентом.
Хок Лай пригласил всех в бар. Куан Мэн еще ни разу в жизни не был в баре. Ну что же, он уже не школьник, пора знакомиться с жизнью. Мать дала ему денег.
Когда они входили в затененность «Райского бара» с его охлажденным воздухом и усаживались за столик в дальнем углу, Куан Мэн наслаждался приятным чувством греховности, участия в чем-то запретном. Кресла, обтянутые искусственной кожей, были совсем холодными. Подошла женщина лет тридцати.
— Что закажете?
— Две большие бутылки «Тигра», Мэри, — ответил Хок Лай за всех.
Как на рекламе: «Пей пиво „Тигр“, будь тигром среди мужчин». Мэри пошла за пивом, а Куан Мэн представил себя в собственной спортивной машине и девушку в мини-юбочке на соседнем сиденье.
— Ничего фигурка, а? — спросил Хок Лай. Порция и Куан Мэн единодушно согласились.
— Как-нибудь да получше твоих картиночек из «Плейбоя», друг! Мэри-то живая, — продолжал Хок Лай, раскатывая «р», будто чтобы подчеркнуть, что он уже знает настоящую Мэри.
— Не мои картинки, брат их повесил, — запротестовал Куан Мэн.
Мэри принесла пиво, расставила на столе бутылки и стаканы и скользнула в кресло рядом с Хок Лаем, напротив Порции и Куан Мэна.
— Ребята новенькие? Я их раньше не видела.
— Они здесь первый раз, Мэри. Ты должна познакомить их с вашими девочками. С хорошенькими, молоденькими, ладно?
— А кто они?
— Вот этот черный — это мой друг Порция, сын богатого махараджи, а тот, другой — мой друг Мэн. У его отца каучуковая плантация, он миллионер, и не с одним миллионом.
— Очень приятно, — сказала Мэри дружелюбно, но явно не поверив ни единому слову. — Очень приятно.
После двух стаканов пива Куан Мэн пришел в состояние непонятной удовлетворенности, будто ему стало известно, что у него тоже есть место в мире и принадлежит оно только ему. Было немножко похоже на погружение в воду, в безмолвный морской мир.
Куан Мэн полюбил после этого пить пиво — не виски, не бренди, не джин, а пиво. Он перезнакомился со всеми девушками «Райского бара», но по неписаным правилам таких заведений ему предстояло выбрать одну из них. Так у него появилась Люси. Люси с волосами по плечам.
Дверь открылась — мать заглянула в комнату.
— Ты что сидишь тут один? Не надо приучаться к одиночеству. Выходи, выходи. Дядя Чеонг пришел.
— Иду, ма.
Куан Мэн допил остывший чай, докурил сигарету, раздавил окурок в оловянной пепельнице и пошел за матерью.
— Добрый вечер, дядя.
— А, Мэн! Как жизнь, молодой человек?
— Да так себе, дядя.
— Что такое? Почему ж это — так себе? Молодой парень должен не так себе жить, а по-настоящему. Весь мир перед тобой, а это уже не так себе! Или, может, я такой старик, что забыл, какая жизнь бывает в молодости?
— Ну ладно, дядя.
— Как работа?
— Ничего.
— Ну будет тебе. Нельзя так вешать нос!
— Хорошо, дядя.
Куан Мэн любил Чеонга — дядю с материнской стороны. И восхищался им. Дядей Чеонгом было легко восхищаться. Не потому, что он преуспел в жизни, не потому, что у него много денег, а потому, что он мягкий и добрый. А еще больше восхищало Куан Мэна, как дядя славно вступал в старость. Он старел, как все, но старостью не тяготился, и Куан Мэн не уставал удивляться этому все другие старики, которых он знал, старели подругому. Они тащили на себе бремя своих лет, они выставляли напоказ все шрамы, которыми наградила их жизнь, они были искалечены жизнью. Куан Мэн так надеялся, что когда и он достигнет преклонного возраста, то сумеет быть таким, как дядя Чеонг. А теперь, проработав всего несколько месяцев, он начал понимать, до чего это трудно, и с еще большей любовью всматривался в беспечальное лицо.
Дяде Чеонгу было под шестьдесят, но он попрежнему много работал, приглядывая за своими многочисленными предприятиями. Начинал он с малого. Однажды, когда Куан Мэн прямо спросил его, в чем секрет счастья, старик обезоруживающе улыбнулся и ответил, что он всегда верил в человеческий дар приспособления. Не то чтобы, быстро пояснил он, соглашаться со всем, а научиться применяться ко всему, к любой ситуации. В этом заключалось учение древних китайских мудрецов, уверял дядя Чеонг, Лао Цзы и других. Он начал рассказывать о принципах инь и ян, о срединном пути. Но, возразил Куан Мэн, ведь очень мало кто из китайцев следует древней мудрости. Дядя Чеонг только улыбнулся. В другой раз, узнав, что дядя когда-то чуть не потерял все свои деньги, когда лопнуло предприятие, Куан Мэн стал расспрашивать его, что он чувствовал тогда. Примирился с потерей, сказал дядя и опять начал объяснять, что человеку нужно научиться примиряться почти со всем, что человек должен жить, вбирая в себя обстоятельства или сживаясь с ними, и тогда он станет частицей всего, что происходит.
Куан Мэну было лет двенадцать, когда он узнал, что у дяди две жены. У него было шестеро детей от первой жены — от той, которую Куан Мэн звал тетя. А выяснилось, что есть еще одна жена и у нее тоже шестеро детей. Две совершенно одинаковые семьи. Жизненная неосторожность, ответил дядя на расспросы Куан Мэна.
— Мэн, а может, поедешь со мной в Сабах? Я собираюсь туда в конце месяца заключать сделку на древесину. Поехали, сменишь обстановку. В Сабахе много таких мест, куда, можно сказать, не ступала нога человеческая. Тебе полезно будет уехать ненадолго из Сингапура.
— Спасибо, дядя. Я бы с радостью, но кто меня отпустит с работы? У меня ж испытательный срок.
— Никуда он не поедет, — вмешался отец. — Мне сказали, что он и так сегодня на полдня удрал с работы и купаться отправился.
Дядя Чеонг засмеялся.
Нехоженые места. Все эти густые зеленые заросли, все эти чужие маленькие городки — как во времена географических открытий, про которые он читал. И все так не похоже на суету и толчею, на теснотищу Сингапура. Как бы здорово, думал Куан Мэн, уехать, удрать. Вскоре после дядиного ухода Куан Мэн зашагал в ранний вечер.
Глава 3
Начал накрапывать дождь. Крохотные капельки легко и мягко ложились на лицо и руки. Дождевые пряди, нежные, как длинные волосы Люси. Скоро на улице почти не осталось народу. Мимо проносились машины, влажно целуя шинами мерцающий асфальт. Темная, беззвездная ночь. Узкий лунный серп выскальзывал в разрывы между туч и светился тускло и размыто. Надо бы выключить, соображал Куан Мэн. А то намокнет. Или напьется, хихикнул он. Как я. Несколько бутылок пива — и нет меня. Куан Мэн стоял на автобусной остановке. Больше никого, он один.
Посмотрел на часы. Восемь двадцать. Порция будет ждать в половине девятого. Порция только что возвратился из очередной поездки в Серембан. Сабах. Хорошо бы, если бы отыскалась вдруг какаянибудь родня в Сабахе. Ну, скажем, явился бы какой-нибудь четвероюродный брат, начался бы семейный праздник. А впрочем — не надо. Никакой родни. Никого не надо. Так лучше.
Когда Куан Мэн вошел в молочный бар «КолдСторидж», Порция уже дожидался его, поедая бутерброды с сыром. Худое темное лицо, сухопарая, долговязая фигура. Куан Мэн сел за столик напротив Порции. Бар был охлажден до температуры рефрижератора, и Куан Мэн непроизвольно поежился, только сейчас ощутив свою промокшую рубашку.
8
От англ, аббревиатуры PAP (People's Action Party) — Партия народного действия; создана в 1954 г.