А большие бороды издавна считались боярским украшением. Чем борода гуще да обширнее, тем славы и знатности боярскому роду больше.
— Не борода уважение приносит, а дело! — сказал царь Пётр. — Чтоб духу от боярских бород не осталось! А кто упрямиться будет, тот мне враг!
Неизвестно, точно ли эти слова молвил Пётр Великий: одни говорили так, другие — этак. Однако бороды начали стричь и брить.
Стоеросов же недаром отличался с ранних дней своих завидным упрямством и строптивостью. Рос он в Болотном краю под крылышком отца, старого князя Михаилы, ни в чём не ведал отказа, никто ему никогда не перечил.
А тут вдруг как снег на голову царский указ: бороды долой!
У молодого же князя Стоеросова, как нарочно, всей гордости-то было одна борода, в Болотном краю отращённая и взлелеянная. Приехал он в Москву, думал поразить всех своим бородатым великолепием — и, словно назло, такая конфузия!
Взыграли в князе упрямство да строптивость:
— Не стану брить: как жил с бородой, так и буду. Моя борода, что с ней хочу, то и ворочу! Борода должна быть в чести, а усы и у собаки есть!
Сказывают, что про слова эти узнал царь-государь Пётр Алексеевич и приказал:
— Князя этого болотного привести немедля ко мне на ассамблею, сам буду брить его при всём честном народе! Не будет в другой раз болтать лишку!
Послали за князем. Однако кто-то из друзей предупредил молодого Стоеросова, и тот успел удрать в свои дремучие края.
На городской заставе князя Данилу остановили солдаты-будочники и потребовали уплатить пошлину за бороду.
— В Петербурге дрова рубят, по всей Руси щепки летят, — пробурчал Стоеросов.
— Любишь кататься — люби саночки возить! — захохотали стражники. Хочешь бороду носить — плати, боярин!
Стоеросов побоялся будочников укорить каким-нибудь жарким словом помнил, как только что из — за языка своего чуть в большую беду не попал.Заплатил пошлину, получил бороденный знак — квадратный, медный, — на котором, как на монете, буквы выбиты: «С бороды пошлина взята».
— Не потеряй, боярин, — сказали стражники, — а то снова платить пошлину будешь! Не суй бороду близко к городу!
![Сказ про Игната - хитрого солдата (с илл.) ig_9pr.png](https://litlife.club/books/238683/read/images/ig_9pr.png)
С той поры князь из Болотного края — ни ногой. Сначала боялся: как бы не побрили.
А потом уже и в привычку вошло в своей вотчине родовой сидеть, править по старинке, по-боярски.
— Ежели я государю понадоблюсь, — гордо говаривал князь, — то ко мне курьера пришлют, позовут, поклонятся!
Но, видно, Пётр Великий и без Стоеросова со своими делами управлялся царёвы гонцы так и не примчались в Болотный край.
Князь продолжал жить по своему разумению. Только имя Петра запретил своей челяди произносить. А тех крестьян, кого Петрами кликали, начльно перекрестил в Павлов.
После того как Стоеросов день на ночь сменял, народ уже иначе и не называл его, как Ночным князем.
— Наш Данила-то Михайлович, сказывают, по ночам свои хоромы обхаживает да собакой взлаивает, — говорили мужики меж собой.
Вздохнул Стоеросов облегчённо, когда до него весть дошла о смерти Петра Великого. И ещё пуще возгордился. Бороду чуть не на блюдо золотое клал, когда за стол садился. Однако обычаев своих не изменил: из вотчины своей — ни на шаг.
Да и как Ночному князю выезжать в Заболотье: ведь там-то люди жили днём, а ночью спали!
— Мне и тут хорошо, — хвастал обычно князь редкому гостю. — Лучше моих краёв и нет на свете ничего!
Заезжий гость молчал, кивал головой: что ж, недаром в пословице молвится — всяк кулик своё болото хвалит.
Похвальба похвальбой, однако дела на княжеской земле шли плохо.
Крестьяне были в полной кабале у князя и нищали год от года.
Всё меньше становилось рабочих рук в деревнях и сёлах, всё больше хирела земля.
Те, кто помоложе да похрабрее, уходили через леса и топи в Заболотье, подальше от Стоеросова и его слуг. Но большая часть крестьян с места не трогалась.
— Это ещё вилами на воде писано, — рассуждали мужики, — либо лучше в других местах живётся, либо нет. Князьёв да бояр и там хватает. Тут же, как ни кинь, всё край родной. А в родном-то краю и беда горем не кажется…
…В это лето небывалая засуха обрушилась на стоеросовские владения.
Стоеросов запечалился: поля горели, никаких доходов княжеской мошне не предвиделось. Значит, нужно что-то хитрое измыслить, а то, не ровён час, до того обнищаешь, что с одной бородой останешься.
Вместе с верными слугами своими стал князь думу думать: как из лихолетья выгоду себе получить, как крестьянское горе-злосчастье в золото превратить?
Людей, которым Стоеросов доверял, как себе самому, в Болотном краю имелось двое: братья-богатеи Спирька и Парамон.
Спирька, по прозвищу Черт, был хитёр и коварен. Его безбровое, словно пылью посыпанное лицо с еле видными, серыми, как кусочки коры осиновой, немигающими глазками постоянно маячило рядом с князем.
Стоило Стоеросову взглянуть на чубук, как Спирька уже набивал его табаком, приносил мерцающий алый уголёк для прикуривания.
Если князь сердился, то Спирька тащил плётку и сам первый спину подставлял: дескать, от любимой руки и побои сладки.
Но окончательно князь стал доверять Спирьке потому, что уж очень ловко тот отгадывал княжеские сны и знал великое множество примет.
— Сегодня, князь-батюшка, виделось тебе море синее, волны бурные, паруса белокрылые, — вкрадчиво говорил Спирька, когда в начале ночи князь садился за завтрак. — А потом приключалась буря… ветер поднялся… страсть!
— Чудеса! Одни у нас думы, Спирька, — с благодарностью молвил Стоеросов. — Потому что предан ты мне и своих мыслей не имеешь.
— Не имею, князь-батюшка, — целуя руку Стоеросову, бормотал Спирька, не имею… Разве с отцом родным можно мысли разные иметь?
А секрет отгадывания был прост: князь имел привычку разговаривать во сне. Уж какой днём сон, когда солнышко на небе, птицы поют, ветерок листвой играет, вся природа жизни радуется! Чёрт подслушивал княжеской бормотание, соображал, что к чему. Вот и все чудеса!
Приметы Спирька чаще всего придумывал сам.
— Рога у месяца нынче круты. К чему бы это? — спрашивал, к примеру, Стоеросов.
— К добру, князь-батюшка, — не задумываясь, отвечал Чёрт. — Овёс хороший уродится. Верная примета.
Бывало, схватится Стоеросов за бок:
— Ой, Спирька, колет! К чему бы это?
— Левый бок колет? Это, князь-батюшка, всё одно что увидеть, как заяц лапой умывается. Верная примета, дедовская.
— А заяц… лапой… к чему? — пугался князь.
— К радости, беспременно к нежданной радости! Либо охота будет удачной, либо сон весёлый привидится!
Перед князем Спирька расстилался блином: хоть режь его, хоть ешь, хоть выброси. Но для слуг не было злее и страшнее пса, чем Спирька-Чёрт.
Когда он видел какой-нибудь, как ему казалось, неполадок, то немигающие бисеринки Спирькиных глаз начинали сверкать со змеиной яростью, и никогда нельзя было угадать, какую пакость Чёрт сотворит через мгновение.
Мечтою всей Спирькиной жизни было найти клад — одно из тех многочисленных сокровищ, которые, по преданию, таились в землях Болотного края. Из поколения в поколение передавались легенды о спрятанных и закопанных сундуках с золотом и коробах, наполненных самоцветами.
— Ханские орды совсем рядом стояли, — сказывали старики, — да болото переступить побоялись. А здесь со всех краёв бояре скопились — убегали от хана… боялись, как бы в плен не попасть.Ну и прятали всё, кто чем богат был.
О кладах и о своей преданности Стоеросову Спирька-Чёрт мог говорить без передышки целую ночь. Но это не мешало ему, используя своё положение управляющего, обворовывать князя при всям удобном и зачастую не слишком удобном случае.
…Вторым по влиянию на князя человеком в Болотном краю считался брат Спирьки — Парамон, сельский поп.