Пыль и камешки, куски побольше, способные разбить любое стекло, проскакивали в воплотимое и поглощались морем. При желании Мастер Квилон мог бы видеть всплеск на воде после каждого взмаха лопаты.
Окинув взглядом гору, он обратил внимание на то, что уже задействованы и другие зеркала. Только два из них оказались настолько же велики, как то, что держали они с Мастером Барсонажем, но все были выбраны разумно: ни одно из них не было плоским, ни на одном из них не было сцены, где внезапное появление больших камней могло бы вызвать какие-то неприятности. Единственным возможным исключением было зеркало, принесенное с помощью юного пригодника Мастером Эремисом. В нем был гигантский хищный слизняк, с ядовитыми клыками и алчными глазами. Стражники вокруг Эремиса швыряли обломки прямо в морду чудовища.
Чудовище в ярости ревело.
— Квилон! — закричал Мастер Барсонаж. — Внимательнее!
И Мастер Квилон торопливо помог магистру наклонить зеркало, чтобы воплотить в него следующий огромный каменный блок.
— Есть ли надежда? — спросил Артагель. — Неужели они еще живы?
— Должны, — повторил Квилон. Но его сомнения становились все более и более заметными.
У Теризы сомнений в том, что она еще жива, не было.
Скудные порции воздуха, которые ей удавалось вдыхать, были пропитаны пылью; легкие уже переполнились ею, и каждый очередной вдох грозил вызвать приступ надрывного кашля. Края и углы камней давили ей на грудь так, что ребра грозили треснуть. Каждый выдох взметал песчинки ей в лицо, запорашивая глаза и окончательно ослепляя во тьме. Она ощущала тяжесть навалившихся на нее обломков, медленно сдавливающих ее слабую плоть и кости, грозя окончательно расплющить. К тому же камни были горячие, нагретые выстрелами Воина, и воздух настолько теплым, что вдыхать его было больно.
Териза сознавала, что жива. И совершенно не понимала, почему.
Воин швырнул ее на Джерадина лицом вниз, поэтому она не видела, что именно его закованная в металл фигура и его разрушительный огонь защитили ее от самой страшной части камнепада. Блоки падали на него и не попадали на них; мелкие обломки и пыль заполнили прикрываемое им пространство. Когда же он двинулся дальше, чтобы покинуть Орисон, обломки, которые тотчас посыпались на Теризу и Джерадина, падали не с потолка и верхнего уровня, а со стенок образовавшегося кармана. Но на груду камней над ними каждый выстрел Воина обрушивал новые куски.
Однако Териза еще дышала. Какой-то воздух здесь пока оставался.
Но его явно не хватало.
Териза ощутила едва заметное изменение — острый край плиты, давившей прямо на середину спины, сдвинулся на долю дюйма. Она неистово пыталась сделать хоть что-то, но ей удалось лишь пошевелить пальцами. Жара и пыль вызвали тошноту, желание избавиться от каждой порции воздуха, высасываемого из камней. Боль, словно разгорающееся пламя, все сильнее жгла легкие, глаза, распростертые в стороны конечности. Умирать вот так, медленно, чувствуя, как это происходит, мало-помалу ощущая, как с каждым малейшим изменением положения обломков боль растет, становится непереносимой…
Нечто подобное с ней уже бывало. Иногда, когда отец и мать злились на Теризу, ее закрывали в шкафу. Никто не реагировал на ее крики и истерические просьбы, пока она не успокаивалась настолько, что просила у родителей прощения. И однажды — возможно, за какую-то пустяковую провинность — ее втиснули в шкаф, и как только дверь закрылась, все вещи обрушились на нее, а все протесты и мольбы, как и прежде, разбивались о холодное молчание.
И тогда, в темноте, она вдруг почувствовала, что исчезает, растворяется.
Вещи поглотили ее, со всех сторон ее обступала абсолютная и замкнутая тьма; внезапно она поняла, что паника и страх ничего не значат, что ощущения вроде ужаса или недостатка воздуха — все это ерунда. Закрытые двери и груда одежды сделали ее нереальной. Впервые за свою жизнь Териза начала утрачивать ощущение реальности, почувствовала, что ее поглощает тьма, накрывшая ее словно саван.
Она тогда не поняла этого, и, наверное, не поняла этого никогда, что такое отношение к происходящему спасло ее — защитило от тьмы и родительской неприязни, не позволило окончательно искалечить ее.
На этот раз, к несчастью, защиты не существовало. Ее сознание начало исчезать. Она испытывала отчаянное желание кричать, постепенно растущее все сильней и сильней. Но тогда она наглотается пыли, и попытки дышать разорвут ее сердце: и вдруг прикосновение холода столь же легкое, как перо, и острое, как сталь, шевельнулось в центре ее живота.
— Джерадин, — ее голос звучал не громче шепота, такой же отчаянный, как боль, пронзающая легкие. — Джерадин, ты слышишь меня?
Естественно, он не мог ее слышать. Она лежала сверху него, но не так, чтобы хоть как-то защитить его. И он лежал на спине, лицом к падавшим каменным обломкам. Его голова неизбежно должна была оказаться раздавленной. Он, вероятно, находился под ней, но Териза не ощущала ничего, что могло бы быть его телом.
— Джерадин, — ее сознание вот-вот исчезнет. — Джерадин.
Но выход был. Решение пришло к ней легко и почти не вызвало удивления. Она может сейчас раствориться. Она может отказаться от долгой борьбы с нереальностью и нырнуть в обволакивающую ее тьму. И тогда она окажется в безопасности. Выживет она или умрет, ей ничто не будет угрожать, потому что ее не станет.
Едва эта мысль пришла ей в голову, она поняла, что сделать это легко. Такой уход будет очень легким. Это звало ее всю жизнь, обещая защиту — обещая покой.
— Териза?
Слово, произнесенное хриплым, полным боли голосом, доносилось из такого далека, что она не поверила.
— Териза! — невероятно слабый, измученный, сдавленный — но упорный, стремящийся достучаться до ее души голос. — С тобой все в порядке?
Внезапный спазм сжал ее горло. Она не могла сбежать сейчас. Бегство от опасности стало невозможным. Джерадин был здесь, с ней. Она так радовалась его голосу. Она должна остаться.
— Териза! — Джерадин пытался справиться с нотками паники. — С тобой все в порядке? — Он закашлялся. — Ты слышишь меня?
— Джерадин, — боль снова сдавила ее грудь. — Я не могу дышать. Я долго не выдержу.
— Старайся дышать потише. — Его шепот доносился до нее словно бы из невероятной дали. — Делай мелкие вдохи. Заставь себя расслабиться. Здесь достаточно воздуха.
Несмотря на разделяющее их чудовищное расстояние, она распознала в его голосе волнение. Он тоже был сдавлен.
— Нас обязательно спасут. Нас уже начали откапывать. Все, что нам остается, — это ждать.
— Я не могу. Не могу. — Внезапная утрата единственного шанса спастись привела ее на грань истерики. — Я не могу пошевелиться. Джерадин, у меня сейчас сломается спина.
— Не думай об этом. — Его голос проникал к ней словно пыль между камнями. — Прогони все лишнее из своего сознания.
— Не могу. — Она стиснула зубы, чтобы не закричать от отчаяния.
— Ты можешь. — Каким-то образом ему удалось заговорить громче. — Все это ерунда. Думай о чем-нибудь другом. Расскажи мне, что произошло. Я не помню ничего после того, как Мастер Гилбур ударил меня по голове. Он воплотил Воина? Или Смотритель остановил его?
Джерадину удалось на мгновение изгнать из ее души панику. Он не помнил даже?.. Он пришел в сознание, не понимая, где он и почему?..
— Териза…
Четко различив в его голосе просительные нотки, она поняла, насколько он от нее зависит. Если он сейчас останется без нее, он тоже закричит.
Глубоко внутри она завыла: "Я не могу, меня раздавливает! я этого не выдержу! Выпустите меня!" Но заставила себя сделать то же, что и он. Она заставила себя сосредоточиться и думать о нем, а не о себе. Ему даже не было известно, как вышло, что он оказался погребен заживо. — Попробую.
Короткими рваными фразами, кусками объяснений, такими же судорожными, как дыхание, она описала ему, к чему привело воплощение, произведенное Мастером Гилбуром.