– Эй, дайте сакэ! – и, показывая пустую бутылочку, повторил: – Сакэ! Сакэ!…
Кругом стоял невероятный шум и гам. Среди всего этого разгрома один только человек чувствовал себя неловко, он сидел опустив глаза и погрузившись в раздумье. Это был «Тыква».
Прощальный банкет был устроен из-за него. Но это вовсе не означало, что все огорчены его отъездом, – нет, все пришли, чтобы выпить и повеселиться. И только ему одному было горько и неловко. Такие проводы лучше бы вовсе не устраивать!
Потом стали петь низкими, грубыми голосами, и каждый свое. Одна из гейш подошла ко мне и спросила:
– Почему же вы не поете? – в руках она держала сямисэн [44].
– Я не пою, – ответил я, – ты спой сама. Она спела одну песню, а потом воскликнула:
– Ох, устала!…
– Устала, ну так пой что-нибудь, что полегче.
Но тут вмешался Нода, который как-то незаметно подошел и сел рядом с нами.
– Судзу-тян [45], когда я подумал о том, что ты, наконец, встретилась с тем, с кем так хотела встретиться, а он сразу ушел, – мне стало жаль тебя… – сказал он, подделываясь под завзятого балагура.
– Не понимаю, – сдержанно ответила гейша.
Нода, не обращая внимания на ее тон, затянул неестественным голосом, подражая гидаю [46]:
– Случайная встреча… и встретившись… – Перестаньте! – сказала гейша и хлопнула ладонью Нода по колену; тот в восторге засмеялся.
Это была та самая гейша, что поздоровалась с «Красной рубашкой». Нода смеялся, чувствуя себя чуть ли не на седьмом небе от радости: ведь гейша его стукнула по коленке!
– Судзу-тян! Сыграйте мне, – попросил он, – я станцую.
Нода еще и плясать был готов.
В другом углу старый учитель китайской литературы, кривя свой беззубый рот, благополучно спел первые две строки песни.
– А дальше как? – спросил он гейшу. Плохая память у этих стариков.
Одна из гейш завладела учителем естествознания.
– Сыграть вам? – сказала она. – Но смотрите, если не будете внимательно слушать… – и стала играть и петь.
– I am glad to see you [47], – в заключение пропела она по-английски, с трудом выговаривая слова.
– Вот интересно-то! – восхитился учитель естествознания. – Даже по-английски!
«Дикообраз» оглушающе громко крикнул:
– Эй, гейша! Я буду танцевать «пляску с мечом», – и скомандовал: – Ну-ка сыграй мне на сямисэне!
Гейша, ошеломленная грубым выкриком, даже не ответила ему. А «Дикообраз», не смущаясь, схватил тросточку, вышел на середину комнаты и, сам себе подпевая, стал демонстрировать свои таланты, которых от него никто не ожидал.
Тут Нода, тем временем сплясавший уже несколько танцев, разделся почти догола и, оставшись в одной только узкой набедренной повязке, взял подмышку метлу, вышел на середину зала и стал торжественно маршировать, выкрикивая:
– Японо-китайские переговоры прерваны!… Совсем, видать, с ума спятил!
У меня с самого начала душа болела за «Тыкву», который сидел с удрученным видом. «Хоть это и его проводы, но зачем же ему-то, одетому как подобает, терпеливо смотреть, как другие пляшут чуть ли не нагишом?» – подумал я и, подойдя к нему, предложил: – Кога-сан, пойдемте домой!
– Что вы, – сказал Кога, – ведь меня сегодня провожают, как же я раньше всех уйду домой? Это будет невежливо! А вы, пожалуйста, не стесняйтесь… – Он так и не двинулся с места.
– Что вам за дело до них? Если это проводы, так пусть бы и были ими, а то… посмотрите – ведь это какое-то сборище сумасшедших! Нет, пойдемте отсюда!
Он не хотел, но я почти силой вытащил его из зала, и мы пошли; в тот же момент откуда-то выскочил Нода, который до этого все время вышагивал, размахивая своей метлой.
– Э, хозяин-то раньше всех домой собрался! Это не дело! Японо-китайские переговоры!… Не пущу! – крикнул он и, вытянув руку, метлой загородил нам дорогу.
Я уже давно был раздражен, а теперь не выдержал и заорал:
– Японо-китайские переговоры! А, так ты, наверно, китайская куртка! – и, размахнувшись, ударил Нода кулаком по голове.
Нода сначала был совершенно ошеломлен, потом стал отбиваться, бессмысленно бормоча:
– Ой, ужас какой!… Как ты меня ударил!… Разве можно меня так бить… японо-китайские переговоры…
Тут «Дикообраз», заметив из глубины зала, что началось что-то неладное, оборвал свою «пляску с мечом» и подбежал к нам. Увидев всю эту картину, он схватил нас каждого за шиворот и стал растаскивать.
– Японо-китайские… Ой, больно! Да больно же! Безобразие!… – отбивался Нода.
Но тут нас растащили, и Нода грохнулся на пол, а я ушел, и что было там дальше – не знаю.
По дороге я распрощался с «Тыквой», и когда вернулся домой, был уже двенадцатый час ночи.
Глава 10
По случаю празднования дня Победы занятий в школах не было. Сообщили, что на городском плацу будет происходить торжественная церемония и вся школа, во главе с «Барсуком», должна там присутствовать. Я, как преподаватель, тоже пошел вместе со всеми.Когда мы вышли в город, все кругом пестрело национальными флагами [48]. Учащихся было много, человек восемьсот; учитель гимнастики построил их рядами, класс за классом; в небольших интервалах между классами шли по одному, по два учителя для надзора за порядком. Задумано это было очень хорошо, но на деле ничего не получилось. Ученики ведь дети, да еще сорванцы такие, – они, например, считают, что подчиняться дисциплине – значит позорить честь школьника. Какое же могло иметь значение – сколько тут идет учителей?
Без всякого приказа, они сами то запевали военные песни, то, бросив петь, вдруг принимались испускать торжествующие крики, хотя для этого не было никаких причин. Словом, все это выглядело так, как будто по улицам города шествовала процессия бродяг-ронинов [49]. Если же они не пели и не издавали воинственных криков, то начинали громко галдеть. Казалось, можно бы идти спокойно, не разговаривая, но японцы, известное дело, всегда рады горланить, – поэтому, сколько бы замечаний ни делали школьникам, они их не слушали. Причем, они не просто шли и болтали между собой, а отпускали крепкие словечки по адресу своих учителей. Словом, вели себя из рук вон скверно.
Я добился того, что ребята извинились за свои проделки во время моего дежурства, и я думал: «Ну, теперь все будет хорошо!» Но я глубоко ошибался. Их извинения отнюдь не были вызваны чистосердечным раскаянием, – это было сделано чисто формально, и то лишь потому, что директор велел. Как торговец кланяется, а сам не перестает плутовать, так и наши ученики – просили прощения, а сами вовсе и не думали бросать озорничать. Вдумаешься во все это и начинаешь понимать, что весь свет состоит из людей, подобных нашим школьникам. И если извинения и просьбы о прощении принимать за чистую монету и действительно прощать, то тебя, пожалуй, сочтут дураком за излишнюю чистосердечность. Раз извиняются только для виду, значит и извинять нужно только для виду, – так-то лучше будет. А если хочешь,чтобы человек вправду раскаялся, значит нужно бить его до тех пор, пока он в самом деле не начнет раскаиваться.
Я шел в интервале между двумя классами и все время слышал выкрики: «Тэмпура!…» «Рисовые лепешки!…» Но школьников было много – поди узнай, кто кричит! А, допустим, и узнаешь, – они скажут, что «тэмпура» – это вовсе не обо мне, и «лепешки» – это тоже не про меня. «Просто у господина учителя нервы не в порядке, вот ему и мерещится!» – вот что они скажут.
Такие подлые души – порождение феодальной эпохи – в здешних краях встречаются сплошь да рядом, и сколько ты им ни вдалбливай, сколько ни объясняй, они все равно неисправимы. Поживет здесь год такой честный человек, как я, и сам, того и гляди, станет на них похож…