Только увидев спешащего к нему Захира с неизменным связистом, Верховодов понял, что такая новость ему уготована. Угрюмов, увидев, как погасла улыбка на лице командира, обернулся найти виновника и так поглядел на афганца — впрочем, нормально поглядел, просто по–угрюмовски, что эмгэбэшник невольно замедлил шаг. Тогда Верховодов поспешил к нему навстречу сам: плохая весть лучше не станет, если ее не слушать.
— Мои передали, — Захир опять оправдательно посмотрел на рацию, — что два ваших летчика с подбитого вертолета находятся у Изатуллы. Их видели доверенные люди. Нам предложили вести себя так, чтобы Изатулла напал на нас. Надо обнаружить его и связать боем, а на помощь тогда наши высадят десант. Тогда будет какая–то возможность выйти на пленных.
— А дети? Что делать с детьми?
— И дети чтобы были живы, — опустив голову, словно это он отдавал такое противоречащее само себе приказание, сказал Захир.
— И рыбку съесть, и… — выругался Верховодов.
— И что? — не понял афганец.
— А как это им представляется? — старший лейтенант развел руками перед радиостанцией, словно через нее шел видеоканал с Кабулом. — Я с детьми в бой ввязываться не буду. Или — или.
— Они не приказывают, — поправил Захир. — Они просят подумать и решить.
Лучше бы Захир но уточнял. Когда есть приказ — военный думает, как его исполнить. Когда дают право выбора — мысль направлена на то, что выбрать. Жизнь же раз за разом убеждает, что раскаиваний в этом случае значительно больше, чем удовлетворения судьбой. Когда есть альтернативы — есть сомнения, есть сомнения — неизбежны и раскаяния.
«Если уж в самом деле идет нам здесь день за три, — ради грустной шутки прикинул Верховодов, — то я бы в первый день довез хлеб, во второй — вывез детей, в третий, так и быть, вышел на Изатуллу».
— А где сейчас твои «командос»? — спросил афганца.
Захир опять достал карту, указал на дорогу, идущую параллельно.
— Я передал, что дорога разрушена, они пошли в обход. Это часа на три–четыре дольше, — эмгэбэшник опять отвел взгляд.
«Совестливый ты мужик, Захир, — подумал Костя. — Чего стыдиться–то не своих решений?»
— А здесь что за перевал? — показал Верховодов на карте место, где две ниточки подходили друг к другу ближе всего и даже соединялись меж собой еле заметной паутинкой.
— Люди пройдут, машины — нет.
— Где еще могут поджидать нас «духи»?
— Если сюда не успели, то… — афганец вгляделся в карту, — то здесь могут — очень крутой поворот и сразу спуск, на этом серпантине, вот тут, где «зеленка», и, пожалуй, у этого мостика, — Захир показал три точки на дороге.
Дайте сомневающемуся надежду — и он будет счастлив. Скажите человеку, где его может поджидать смерть, — он туда не пойдет ни за какие деньги.
Верховодову показывали не одно, а сразу три таких места, где он однако должен желать встречи с «духами». Он должен был сам отказаться от надежды, о которой только и молил до этого. Что еще в таких случаях остается человеку? Погоны на плечах, которые однозначно ставят слово «долг» выше слова «жизнь»? Но ведь не всякий, надев форму, готов к этому. Косте, например, сейчас давали возможность заранее оправдаться за все, что бы он ни сделал: приказа ведь нет. Но старший лейтенант знал и другое — то, что десантники уже сидят у вертолетов, а врачи готовы принять детей. В таком раскладе он тоже ни капли не сомневался. Как нельзя влюбленному говорить о желании возлюбленной, так и военному — о замысле командира: и то, и другое свято и обязательно для совести и чести. И так же, как в разговоре с комбатом, еще только намекнувшем о рейсе, старший лейтенант уже знал, что поедет «на войну», так и здесь, еще не сказав ни «да», ни «нет», думал о радиограмме как о приказе. Ах, погоны–погоны, то ли счастье, то ли беда человека…
Мимо Верховодова и Захира, натужно ревя, поднимались «Уралы», потом легко проскочили бронетранспортеры — половина колонны прошла, отметил про себя Костя, а они то смотрели карту, то чертили что–то носками ботинок на пыльной обочине. Уже весело и бесшабашно покрикивал на наиболее робких водителей Карин, взявший на себя роль паромщика, потом подъехал и остановился последний «Урал», поджидая снимающуюся чулком охрану с гор, и когда подошел довольный проходом «ниточки» Гриша Соколов — еще ничего не знающий о просьбе командования, старший лейтенант и эмгэбэшник, знавшие о ней, тоже были удовлетворены раскладом, начертанным ботинками на дороге.
— Все, за детьми, — приказал Верховодов, увлекая за рукав лейтенанта, чтобы по пути объяснить ему новую задачу.
Захир, пряча карту, чуть отстал, потом вернулся, стер нарисованное на дороге и добежал догонять офицеров.
…Их уже и не ждали. Из желтого, похожего на барак здания, который указали эмгэбэшнику высыпавшие к колонне дети, вышла старая женщина. Протянутые в мольбе руки — это не требовало перевода, это язык, понятный для всех.
Верховодов кивком разрешил фельдшеру колонны прапорщику Хватову и двум санинструкторам от «соколиков» идти в дом, и женщина, увидев красные кресты на сумках, поспешила за ними.
На площадку перед домом вслед за ребятишками стекался народ, настороженно поглядывавший на пришельцев. Гриша, как мог, расставлял «бэтры» по кругу, афганцы под командой Захира уже разгружали мешки с двух «Уралов».
— Начинай, — проходя мимо эмгэбэшника, сказал старший лейтенант.
Захир отряхнулся от муки, вышел к собравшимся. Верховодов хотел со стороны посмотреть, как они будут реагировать на слова представителя кабульской власти, но его отвлек фельдшер:
— Сильное отравление, товарищ старший лейтенант. Высокая температура, рвота с кровью.
— Сейчас что–нибудь сделать можно?
— Кое–что сможем, но, конечно же, их надо везти в больницу или госпиталь.
— Машины под погрузку практически готовы. Мы оставим два ряда мешков на дне кузова — на них и кладите детей.
— Есть, — ковырнул прапорщик и вновь исчез в доме.
Эмгэбэшника слушали настороженно. Захир должен был говорить, что она вывезут детей в Кабул, что он проклинает Изатуллу и его банду головорезов, из–за которых дети остаются сиротами, и что он, Захир, клянется лично надеть на Изатуллу женское платье, если только тот появится на его пути…
Среди собравшихся прошелестел говор: видимо, Захир дошел в своей речи как раз до этого. А для афганца, настоящего горца угроза не то что надеть женскую одежду — даже сравнить с женщиной считается высшим оскорблением. Захир наживал себе коварного врага, и если только в этом кишлаке есть хоть один осведомитель Изатуллы, главарь почти сразу заскрежещет зубами, и тогда у крутого поворота, на серпантине, у моста — а может, и в любом другом месте, где он догонит колонну, докажет сначала Захиру, потом всем, кто слушал его речи, что платье ханум если м подходит какому мужчине, то это как рае самому эмгэбэшнику.
Санинструкторы стали выносить детей. Глянув на их скрюченные, сжавшиеся фигурки, старший лейтенант сам заскрежетал зубами. Уже за одно то, что война затрагивает детей, заставляет ах страдать и смотреть на мир гладами страдальцев, ее надо предать анафеме. И сделать на все века нормой, чтобы во всех правительствах и генеральных штабах всех стран при принятии решений на ведение боевых действии за столами рядом с политиками и военными сидели их внуки и дети. Чтобы они играли в это время, дергали и отвлекали своих умных пал и дедушек, чтобы плакали от какой–нибудь ерунды и это казалось им самым страшным горем. Войны, наверное, ведутся только потому, что те, от кого они зависят, забывают о своем детстве, о своих и чужих детях.
А что сделать для этих мальчишек и девчонок, уже лишившихся родителей? Боль сирот — еще больший стыд для тех, кто рядом.
Откашливаясь после выступления, подошел Захир.
— Все сказал. Изатулла этого не простит. Как раздавать муку?
— Пусть выйдут самые уважаемые аксакалы и разделят сами. — Увидев фельдшера, Верховодов спросил: — Скоро закончите?
Хватов передал ручки носилок одному из солдат, подошел: