Он так дешево не откупится! Мочениго настаивает, чтобы его посвятили в тайны магии. Тщетно уверяет Бруно, что не обладает способностью вызывать духов. Мочениго не верит. Может, и женщин привораживал он не колдовскими заговорами, а простой любезностью? Что же, любезным обхождением или своей философией думал он добиться влияния и повести за собой весь мир? А ведь раньше он говорил другое! К любой готов он прибегнуть лжи, чтобы не разглашать своих секретов!
Бруно выходит из себя. Он не колдун, а философ! Мочениго не уступает. Он еще не раскрыл своего главного козыря. Одно дело грозить тайным убийством, одинокой гондолой в море, смертельным мешком. Этому можно и не поверить. Но инквизиция! Здесь пахнет не угрозами, а настоящим застенком. Жаль, конечно, что Ноланец не пожелал принять его предложений, презрел все знаки внимания, богатые подарки. Его не соблазнили самые заманчивые обещания. Он не захотел раскрыть свои секреты ни ради денег, ни ради дружбы с человеком, чей род – один из славнейших в Венеции. Теперь ему говорят в последний раз: он должен согласиться.
Мочениго сделал зловещую паузу.
– Иначе я донесу Святой службе о словах против Христа и католической церкви, которыми вы осквернили мой дом!
Он заметил, как Бруно изменился в лице. Стараясь сдержаться, сказал, что ему нечего страшиться инквизиции. Своим образом жизни он никого не оскорблял. Его речи? Он не припомнит, чтобы говорил какие-нибудь дурные вещи. А коль уж и говорил, то говорил без свидетелей, с глазу на глаз, и не видит причин для опасений. Навредить ему не так-то просто. Доказательств нет. Поэтому пусть лучше Мочениго не угрожает ему Святой службой. Он ее не боится!
Напрасно Бруно думает, что сумеет уладить свои дела в инквизиции. Нет доказательств? Мочениго не скрывает торжества. Синьор Бруно, выходит, запамятовал о запретных писаниях, о книжке заклинаний, которую для него копировали в Падуе. Он, Мочениго, уже прибрал ее к рукам. Ну как? Бруно соглашается или предпочтет угодить в темницу?
Мочениго никогда не видел таким Ноланца. Неистовая ярость охватила Бруно. Он наверняка одержим злыми духами!
В страхе отпрянул от него Мочениго, попятился к двери, кликнул слугу. Слава богу, что у Бруно не было кинжала! Он едва выскочил из каморки. Вдогонку ему летели проклятия. Спускаясь по лестнице, слышал, как отчаянно барабанил в дверь пленник.
– Проклятый, проклятый притворщик! Нечестивец! Одержимый!
Разговор с Бруно давно кончился, а Джованни еще дрожит от возбуждения. Он отомстит ему за все и немедля выдаст инквизиции!
Грохот и крики сотрясают весь дом. Тревога жены, испуганные лица детей. А вдруг он разберет крышу или высадит дверь? Внезапно шум прекращается. Волнение Мочениго растет. Ведь каждому известно, что человек, сколько-нибудь сведущий в магии, способен бог знает что натворить.
Он велит Бартоло сбегать за начальником стражи. Когда тот приходит, обращается к нему за помощью. Он задержал еретика, но боится, как бы злодей не улизнул, пока Святая служба изготовит приказ об аресте. Он просит помочь водворить его в более надежное место. Джордано переводят в подвал.
Теперь все пути отступления отрезаны. Мочениго бросается в Святую службу. Его принимает верховный инквизитор Венеции, доминиканский монах фра Джованни Габриэле да Салюццо. Он терпеливо выслушивает его пространный, но сбивчивый рассказ, задает вопросы, Уточняет подробности. Мочениго говорит о том, как познакомился с Бруно. Он хотел обучаться у него различным искусствам. О своей страсти к магии не упоминает ни словом. Инквизиция преследует не только учителей, преподающих запретные науки, но и их не в меру любознательных учеников.
Мочениго не может раскрыть подлинные причины вражды к Ноланцу. Обращение в Святую службу изображает как веление совести. Его ужаснула мысль, что еретик, живший с ним под одним кровом, избежит заслуженной кары. Каких только страшных вещей против церкви не высказывал этот злодей! Поэтому-то он и задержал его.
Инквизитор отнесся к словам Мочениго с большим вниманием, поблагодарил за важные сведения. Все рассказанное велел изложить в письменном виде. Еретику воздастся по заслугам. Надлежащие меры будут незамедлительно приняты, как только Святая служба получит собственноручный донос Мочениго. Он должен вспомнить все, что слышал от злейшего нечестивца.
Синьора Мочениго, вельможу и доносчика, монах-инквизитор отсылает домой.
«Я, Джованни Мочениго, сын светлейшего мессера Марко Антонио, по долгу совести и по велению исповедника доношу Вам, достопочтеннейший отче, о слышанных мною высказываниях Джордано Бруно Ноланца. Неоднократно беседуя со мной в моем доме, он говорил, что великое кощунство, когда католики утверждают, будто хлеб пресуществляется в тело; что он враг мессы; что ни одна религия ему не нравится; что Христос был злодей и поэтому, совращая народы, мог без труда предсказать, что будет повешен; что не существует различных ипостасей господа, ибо это означало бы несовершенство бога; что мир вечен и существуют бесконечные миры…»
Мочениго волновался и писал торопливо. Ноланец постоянно порицал Христа, называл его чудеса мнимыми, а его самого, как и апостолов, считал магом! Христос охотно избежал бы смерти, если бы мог, Бруно утверждал, что наказания за грехи нет.
«Он выказывал намерение стать основателем новой секты под названием „Новая философия“; говорил, что дева не могла родить и что наша католическая вера преисполнена кощунства против величия божия; что следует прекратить споры монахов и лишить их доходов, так как все они – ослы и оскверняют мир; что наши воззрения – доктрины ослов и у нас нет доказательств, ставит ли бог нам в заслугу нашу веру; что для добродетельной жизни достаточно не делать другим того, чего не хочешь себе, что он смеется над всеми прочими грехами и удивляется, как это бог допускает столь многие ереси католиков.
…Он мне говорил, что прежде в Риме обвинялся инквизицией по ста тридцати пунктам и что сбежал оттуда, так как его обвинили, будто он сбросил в Тибр того, кто донес на него инквизиции…»
Строки ложились на бумагу неровно, он писал не очень-то разборчиво. Как выгородить себя и не навлечь подозрений за столь запоздалый донос?
«Я намеревался, как сообщал вам устно, обучаться у него, не зная, какой он злодей. И я замечал все это, чтобы рассказать вам, достопочтеннейший отче. Когда же я стал опасаться, что он может уехать, как он, по его словам, собирался сделать, я запер его в комнате».
Мочениго боялся Ноланца:
«Я считаю его одержимым демонами и прошу немедленно принять против него меры!
Святой службе могут дать показания: книготорговец Чотто и мессер Джакомо Бертано, тоже книготорговец. Этот Бертано в частной беседе говорил мне о нем, что он враг Христа и нашей веры и что он слышал от него великую ересь.
Передаю также Вашему преподобию три его печатные книги, где мною мимоходом отмечены некоторые места, и написанное его рукой небольшое сочинение о боге, посвященное его всеобщим категориям. Отсюда можно судить о его взглядах.
Он бывал еще в академии синьора Андреа Морозини, сына светлейшего Джакомо, где собираются многие дворяне, которые могли случайно слышать что-либо из его высказываний…»
Донос Мочениго закончил уверением, что надеется всегда и везде оставаться послушным сыном святой церкви. Он почтительно целует руки его преподобию.
В ту же субботу, 23 мая 1592 года, поздним вечером в дом к Мочениго явился капитан Маттео д’Аванцо со своими людьми. Выполняя приказ Святой службы, он препроводил Бруно в монастырь Сан-Доменико ди Кастелло, в тюрьму инквизиции.
Можно прийти в неистовство от величайшей бессмысленности происшедшего. Если бы не Мочениго, он был бы уже за пределами Венецианской республики и никакая Святая служба его бы не схватила!
Джордано был вне себя. Негодяй, несомненно, выложит трибуналу все, что только о нем знает. Но главная опасность в другом – один ли Мочениго будет говорить о его ереси? Инквизиция признает принцип: «Единственный свидетель – это еще не свидетель». Обвинения, выставленные доносчиком, Бруно будет называть клеветой. Его не уличат до тех пор, пока не найдут и других лиц, которые подтвердят обвинения. Но легко ли разыскать таких людей? Даже те, кто неоднократно слышал ересь из уст Бруно, постараются этого не припомнить, чтобы не навлечь на себя неприятностей. Если они внимали богопротивным речам, то почему так долго молчали? Запоздалое или вынужденное доносительство не избавляет от подозрений в сочувствии еретику.